Всё в белом инее топя, соединяется в созвездие по имени тебя

Андрей уже битый час смотрел в потолок, пытаясь хоть как-то осмыслить произошедшее. Всё, что случилось, оставило на нём тяжёлый отпечаток — от напряжённого разговора с блондинкой до панической атаки Серафима. В этот раз он не потащил бариста к себе, а решил отвезти домой, в его собственную квартиру. Наверное, это было правильно. Наверное, так он показывал границы, которые Серафим не умел ставить себе сам. Таксист всю дорогу странно на них поглядывал — видимо, сцена, где один парень держит другого, пока тот бормочет что-то сбивчивое, не казалась слишком обычной. Скорее уж, выглядела так, будто Андрей тащит домой кого-то изрядно обдолбанного. Но ему было всё равно. Он знал, что это не наркотики. Доносить его до квартиры тоже оказалось делом привычным. Добравшись до последнего этажа и с трудом выудив из сумки ключи, он наконец-то открыл дверь. Здесь было чище, чем в его последний визит, но всё равно то тут, то там валялись вещи, хаотично раскиданные по мебели и полу. Андрей скользнул взглядом по комнате и облегчённо отметил отсутствие пивных бутылок. Он добрался до спальни и аккуратно уложил Серафима на кровать. Тот даже не шелохнулся, полностью отключившись от реальности. Андрей поднёс руку к его рту, проверяя дыхание. Тёплый воздух коснулся его ладони. Жив. Хорошо. Он выпрямился и осмотрелся. В тёмной комнате всё казалось зыбким, ненадёжным. Из окна пробивался тусклый уличный свет, рисуя на полу тонкие полосы. Ему нечем было себя занять, пока бариста не очнётся. Тут взгляд зацепился за стол у окна. На нём валялись бумаги, некоторые были смяты, другие исписаны убористым почерком. Андрей оглянулся на Серафима, убеждаясь, что тот всё ещё спит, и подошёл ближе. Он взял один из листов. — Вот же врун, — хмыкнул он, скользя глазами по строкам. — Говорил, что нихрена не пишет. Слова на бумаге были сбивчивыми, порой нелепыми, но... чем-то особенным. Чем-то, что заставляло Андрея перечитывать одно и то же предложение по несколько раз, смакуя каждое слово. Он достал телефон и быстро сфотографировал несколько особенно запомнившихся строчек. Бред и гениальность ходили рядом. В суровом, хмуром Серафиме всё ещё жил подросток, который мечтал, писал и верил, даже если делал вид, что давно во всё это не играет. Андрей аккуратно положил листы обратно, словно ничего не трогал, и вернулся к кровати. Плюхнулся рядом, перевернулся на бок и уставился на бариста. Во сне тот выглядел иначе. Спокойнее. Лицо, обычно застывшее в вечном выражении раздражённой усталости, смягчилось. Тёмные ресницы отбрасывали лёгкие тени на щеки, волосы растрепались на подушке. Он казался... уязвимым. Андрей вдруг понял, что его рука сама собой потянулась ближе, к щеке Серафима. О чём он вообще думает? Он сжал ладонь в кулак и отдёрнул её, отводя взгляд. Слишком. Слишком близко. Андрей много размышлял о том, как назвать их отношения. Конечно, он говорил Серафиму, что тот его друг. Это было безопасное слово, привычное, проверенное временем. Оно легко слетало с языка, но в последнее время всё чаще застревало в горле, словно ком. Подсознание кричало, что что-то не так. «Друг» звучало неправильно. Слово стало чужеродным, словно натянутое на них двоих с натужной попыткой сделать нормальным то, что давно уже вышло за пределы нормы. Но кем они были? Оставался только один вариант, но Андрей отчаянно гнал его прочь. Нет. Такого точно быть не может. Его бесконечный внутренний монолог внезапно прервался — Серафим во сне пошевелился и, будто почувствовав тепло рядом, сдвинулся ближе. Андрей напрягся. Тот прижался к нему — слишком близко, слишком плотно, как будто безоговорочно доверял. И как будто назло, Серафим ещё и обхватил его руку. Андрей замер. Давление подскочило так резко, что ему захотелось выругаться. Отстраниться? Но это разбудит его. Остаться? Но это сведёт его с ума. В груди что-то сжалось, зашлось тупым, горячим комом, который невозможно было ни выдавить, ни проглотить. Хотелось просто закрыть глаза и лежать так всегда, ощущая чужое тепло, чужое дыхание, еле слышное в тишине ночи. Но он знал, что как только бариста проснётся, всё вернётся на круги своя. Будто ничего и не было. Будто Андрей не задыхался от этих чувств. Он пытался разобраться в этом. Понять, что за ключ надо подобрать, чтобы расшифровать весь этот хаос. Но каждый раз разбивался о бетонные стены. В какой-то момент он понял — он устал. Устал притворяться, что ничего не происходит. Устал врать самому себе. Устал. Устал. Устал. Андрей никогда не был зависимым. Даже если курил, то всегда мог бросить. Но кто знал, что худший наркотик — это чувства. Он много раз думал, что любит. Казалось, по-настоящему. Но все эти отношения вспыхивали и гасли так быстро, что он едва успевал моргнуть. Он не переживал. Просто уходил в музыку, прятался в ней, пока эмоции не утихали. Но сейчас... Сейчас он тоже писал, даже больше, чем обычно. Но в каждой строчке, в каждом аккорде мелькал Серафим. Сначала редко. Потом чаще. И вот уже не было и дня, чтобы Андрей не думал о нём. Даже если бы он уснул, он знал бы, что увидит бариста во сне. Хотелось кричать. Но вместо этого он молча глотал слова, как яд. Потому что если он скажет правду, Серафим как минимум посмеётся. А как максимум — испытает отвращение. Андрей боялся этого больше всего. И вдруг пальцы Серафима сжались крепче, удерживая его руку. Андрей зажмурился. Нет. Так не может продолжаться. Он осторожно высвободился, стараясь не разбудить его, и на цыпочках подошёл к столу. Нашёл тетрадь, вырвал лист. Сердце билось так громко, что казалось, Серафим вот-вот проснётся. Писал он быстро, почти не думая. Несколько коротких строк. Потом положил записку на прикроватную тумбочку. Молча обулся, вышел за дверь и закрыл её так тихо, как только мог. А потом, уже по дороге домой, он вдруг понял, что глаза жжёт. А слёзы текут сами.

***

— Где он?! — Кто он? — Катя захлопала глазами. — Блять, не строй дурочку, где стажер? — рыкнул Серафим. Бариста по привычке называл Андрея стажером, хоть тот уже давно им не был. Он не знал, как его еще называть. — Ну тут такое дело... — Девушка неловко переминалась с ноги на ногу. — Мы вчера столкнулись случайно в магазине. Он был каким-то подавленным. Я спросила, в чем дело, но он не ответил. Сказал, что у него возникли какие-то проблемы, поэтому ему придется уволиться. Все это очень странно. — Ну конечно, сбежал, как ебаный трус, — только усмехнулся Серафим, но усмешка вышла кривой, болезненной. — А в чем дело? — Скажи, что меня сегодня не будет, пусть найдут замену, — бросил бариста через плечо. — Погоди! — крикнула ему вслед Катя, но тот уже не слушал. Он сам не знал, куда идет. Впервые за несколько лет более-менее нормальной жизни он хотел разъебать все к чертям. Сколько раз стажер пиздел, что ни за что не уйдет, что останется с ним. Как иронично, что тот оказался таким же, как и все. Как все эти ебаные люди. Ноги сами привели его на знакомый пустырь. Как же долго он здесь не был... Но однажды мы все возвращаемся к тому, с чего начинаем. Он предпочитал не начинать эту жизнь. Но ему не дали выбора. В кармане зашуршал листок бумаги. Серафим достал его и вновь начал читать. Строчки, написанные там, уже успели выжечь ему глаза. Если ты это видишь, то мы уже, вероятно, не встретимся. Ты был прав, что мне лучше было уйти тогда, когда ты в первый раз послал меня, однако я был дураком. Я верил, что что-то могу изменить. Я подвел тебя. Я подвел себя. Знаю, что ты меня ненавидишь, но я это заслужил. Ты так и не начал мне доверять, что бы я ни делал. Наверное, я правда не тот человек, которому ты должен открыться. Надеюсь, что твоя жизнь снова станет нормальной без меня.

Твой надоедливый стажер Андрей.

Серафим скомкал листок и с силой зажал его в кулаке. Кожа на пальцах побелела, ногти впились в ладонь. Глаза упрямо бегали по пустырю, но взгляд ни на чем не задерживался. Он не знал, что именно надеялся увидеть. Может, тень стажера? Призрак их разговоров? Или себя самого, каким он был когда-то — на этом же месте, с теми же мыслями? Бариста глубоко вдохнул, но воздух показался тяжелым, липким. Внутри что-то клокотало — злость, обида, разочарование. Какого черта он решил, что может вот так просто уйти? Что он имеет право принимать решение за них обоих? Серафим чувствовал себя тем, кого предали, хотя сам годами отталкивал всех, кто пытался приблизиться. — Дурак, — прошептал он и пнул камень. Тот отлетел в сторону, заскользил по растрескавшемуся асфальту и исчез в траве. — Чертов наивный дурак... Серафим бродил по городу, но это мало помогало. Рука со шрамами невыносимо чесалась. Хотелось вывернуть себя наизнанку, сжечь, только чтобы не чувствовать пустоту, которая с каждой секундой поглощала его. — Эй, Андрей! Можно сфоткаться с тобой? Он обернулся на звук, и там действительно стоял стажер. Какая-то девчушка протягивала ему телефон. Наверняка фанатка. Андрей взял телефон и, натянув вымученную улыбку, сделал пару фото, затем вернул его. Девочка радостно убежала, а он плюхнулся на ближайшую скамейку и достал гитару из чехла. Серафим не торопился подходить, боясь спугнуть стажера, поэтому все еще стоял чуть поодаль. — Я вызываю боль, исчезая эффектно, чтобы ты любил меня больше, чем лето, — послышались знакомые строчки. — И мыслями прочь, и до края вселенной, как эта любовь растекалась по венам. Бариста застыл. Это была песня, которую он когда-то написал. Какого хрена? Он оказался перед стажером быстрее, чем мог подумать. Андрей был бледен, уставший, взгляд пустой, но внутри скрывалось что-то большее — то, что Серафим не мог сразу прочитать. — Даже тут ты меня нашел, — стажер смотрел в землю. — Питер, оказывается, чертовски тесен. Серафим схватил его за шкирку и потащил в ближайший подъезд, чтобы их никто не видел. — Ты не можешь просто исчезнуть, — его голос был низким, опасным. — Мы не закончили. — О, да мы даже не начинали, — мрачно усмехнулся Андрей. — Ты хоть понимаешь, какой ты идиот? — прорычал бариста. — Ты решил все за меня. Ты думал, что исчезнуть — это лучший выход? Серьезно?! Тот крепче сжал руки в кулаки, но взгляд его дрогнул. — Я боялся, — прошептал стажер. — Чего? — Серафим шагнул ближе, в упор глядя в его глаза. Андрей отвел взгляд, нервно облизнул пересохшие губы и выдохнул: — Себя. Тебя. Того, что я чувствую. Бариста замер. — Я... — Андрей вздохнул, стиснул зубы, а потом, словно разом решившись, поднял взгляд. — Я влюбился в тебя, Серафим. Тишина повисла между ними. Только их дыхание заполняло пространство. — Ты... что? — голос Серафима прозвучал глухо. Андрей слабо усмехнулся. — Вот почему я ушел. Потому что не мог больше этого скрывать. Бариста вдруг почувствовал, как злость отступает, уступая место чему-то иному. Чему-то, чего он до сих пор боялся признать. Но это уже было неизбежно. В следующую секунду он шагнул вперед и, прежде чем стажер успел что-то еще сказать, схватил его за воротник рубашки и резко притянул к себе. Их губы столкнулись в поцелуе — резком, яростном, почти отчаянном. Андрей замер, но через мгновение расслабился, отвечая так же страстно. Он крепко сжал ткань на спине Серафима, будто боялся, что тот снова оттолкнет его. Но Серафим не оттолкнул. На этот раз он позволил себе быть честным.