Если кулаками в стены бить...

Об убийстве Немцова Михаил узнал из новостей. И почти сразу звонок, голос Яшина, негромкий, внешне-спокойный. Ходорковский не запомнил ни слова, он жадно ловил в скупых словах нечто другое, и каждую секунду внутри него что-то разрывалось. – Илья, приезжай.. Илья, пожалуйста, – пробормотал мужчина, прерывая поток фраз, которыми Яшин старался заглушить ревущую пустоту в голове. Шатен на другом конце провода замолчал, всматриваясь в московское небо и стараясь ничем не выдать той боли, которая разъедала его душу каждое мгновение. – Постараюсь.. – буркнул он в трубку. Илья действительно приехал. Он так измучился за две недели от себя самого и неприятно тихой квартиры, от того, что вся его жизнь была фактически связана с Борисом, и каждая деталь напоминала о нем. Устал болезненно просматривать раз за разом его профиль во ВКонтакте, вчитываться в последние публикации, смотреть на дату посещения, и глупо, почти стыдно надеяться, и ненавидеть себя за эту надежду... Устал от Ксюши, которая постоянно искала с ним встречи и каждый раз просила прощения за тот злополучный пост. А Илья не винил, но и раз за разом утешать – тоже не мог. А потому предпочел холодным туманным утром механически собраться и, в легкой куртке не по сезону, сесть в самолет с неудобными креслами. А там и обычный "шмон" по прибытию в аэропорт, и Лондон... Ходорковский встретил его со всей своей пунктуальностью. Михаил был за рулем темного седана, и за всю дорогу они едва ли перебросиль парой слов. В зеркале заднего вида Илья мог различить разве что тяжёлый взгляд карих глаз под густыми полосами бровей. К вечеру, однако, они умудрились разругаться – Яшин, на которого наконец-то подействовало спиртное, уже хотел было буквально наорать на собеседника, молчаливо и хмуро глядящего ему в глаза, а казалось, прямо в душу... Но он только разрыдался, практически к собственному ужасу, на плече Михаила, который все так же, не разжимая губ, обнял его, прижимая к себе. Илья глубоко задышал и ощущал, что его грудная клетка раз за разом бьётся в чужих руках, сильных, надёжных. – Они убили Бориса.. понимаете.. понимаешь? Ходорковский кивнул, потом наклонил голову к плечу Яшина, и тоже не выдержал. По его лицу прошла судорога, слёзы – горькие, тихие, тайные, которые он даже себе не хотел бы показывать, не то, что какому-то Яшину... Они лились, не прося разрешения. – Илья.. – тихо и бесцельно прошептал Михаил, утыкаясь лбом в собственные ладони, обхватившие плечи Яшина, и уже там, за этим непроницаемым щитом, окончательно дал волю эмоциям. Но Илья каким-то неуловимым образом выскользнул из чужих рук и внимательно, покрасневшими глазами, вгляделся в Ходорковского, сжав его запястья. – Сука.. – прохрипел он от того, как сдавило всё естество в бредовом, кошмарном желании, умноженном на горе – этих губ, этого лица, этого Михаила... Яшин рванулся, точно прыгая в пропасть, и смазанным, дерганным движением поцеловал Ходорковского, который подался навстречу так, будто его тянула непреодолимая сила. Кажется, в последний момент Илья даже успел извиниться, но извинения не принимались. Они просто потом сидели и горевали, не глядя друг другу а глаза, но и не отстраняясь. Так, чтобы чувствовать соприкосновение бёдер через ткань брюк. А утром Яшин, пока все спали, собрался и уехал в аэропорт на такси. Если бы он решился обернуться, легко различил бы в окне рабочего кабинета хозяина дома, потеряно прижимающегося к стеклу. Но Яшин не решился – и потом ещё долго проклинал это малодушие. Вместо этого он послал Михаилу длинное и подробное электронное письмо с корявым и ужасно блеклым, как ему казалось, описанием своих чувств и вопросом – что, дескать, Ходорковский обо всем этом думает? Ответ пришел через пару дней: мужчина признался, что проверять электронный почтовый ящик просто не пришло ему в голову. Короткое, лаконичное "Я буду ждать тебя" – породило бурю чувств, новые тревоги, вопросы и робку надежду. Первая мысль – не злится! Остальное неважно. Но слишком многое казалось Яшину непонятным. Почему бы не сообщить чуть больше? Зачем приезжать? Неужели нельзя просто написать? Идея о том, что человек, десять лет состоявший в романе по переписке, а незадолго до освобождения узнавший, что жена подала на развод, хочет теперь реального общения, пришла к Илье только глубокой ночью во время бессонницы и поразила до того, что он немедленно нашарил в темноте ноутбук и полез выяснять, когда ближайший рейс до Лондона. А потом Илья долго глядел в глубокие, карие глаза, которые не портит даже простудное воспаление, и точно пьянеет, хотя алкоголь здесь не причем. Гладит нервно выбритую скулу, точно невзначай обводит маленькие царапинки и замирает, когда большая ладонь ложится поверх его руки, а чужие губы касаюются напряжённых пальцев. – Я, кажется, ждал тебя всю жизнь... – слова путались, вырывались чуждым набором звуков, значили не то, не значили ничего... Но Михаил понял. Он кивнул, не спеша поднимать голову – Яшин вдруг увидел, как страшно устал бывший бизнесмен. Все его существо, от фактурного профиля до складок на черной рубашке, выражали эу скорбную, всеобъемлющую усталость. – Херово выгляжу? – Ходорковский попытался глухо усмехнуться. – Я не лучше, – сгорбившись на неудобном месте в какой-то дерьмовой кафешке, произнёс Илья, упираясь локтями в колени и почти соприкасаясь лбом с плечом Михаила – Вызвать такси? В знак согласия мужчина прикрыл глаза. Раньше этот жест вызвал бы раздражение – пусть даже непроизвольное, на самом краю сознания. Но в Илье что-то переломилась, и он не мог больше смотреть прежним взглядом ни на Михаила, ни на всё вокруг. Какое-то печальное, вырастающее из горя принятие обосновывалось в его душе. – Холодно.. – отрывисто бросил он во время поездки, глядя в тонированное окно. И почти сразу же на его локоть легла ладонь, которая быстро опустилась вниз по сгибу руки. Ходорковский сплел их пальцы, заставляя Яшина отлипнуть от стекла и посмотреть ему в лицо. "Я буду согревать тебя, Яшин.. нет, Илья. Я буду очень сильно стараться" – шатен услышал эту фразу, слишком интимную, чтобы говорить её в присутствии бойкого вида таксиста, внутри себя, но услышал громко и четко. – Эту пустоту уже не заполнить и не забыть нам обоим. Но, чёрт возьми, я сделаю всё, чтобы ты чувствовал себя счастливым, Илья, – это Михаил уже произнес одними губами, вперив свой взор в Яшина. А у того на миг все поплыло перед глазами, настолько сильными были чувства, переполнявшие его. Глаза снова защипало и он не то усмехнулся, не то всхлипнул, жмурясь и в открытую прижимаясь к широкому мужскому плечу. Всё так же ошарашенно глядя вокруг себя пробормотал строчку из песни Земфиры, которую ему подсунуло ковраное сознание: – Ты только.. Не отпускай меня, не отпускай...   И уже дома у Ходорковского, спешно раздеваясь в перерывах между поцелуями, Илья отстраненно подумал: никогда не предполагал он, что упругим женским грудям и бедрам предпочтет однажды зрелую красоту мужского тела, ещё не тронутого увяданием, ещё балансирующего на этом лезвии... Ходорковскому было пятьдесят, а Илью это неожиданно завело. Он хотел ощутить на себе тяжесть этих могучих мышц, сейчас подрагиваютщих от волнительного вожделения. – Будь со мной сильным.. – прошептал Яшин, гладя мускулы груди и пробегаясь пальцами по твердым соскам – Или просто будь.. пожалуйста.. – Это я тебе обещаю, – Михаил снова привлек шатена к себе. Потом завалил на кровать, жадно всматриваясь в Илью, скользя глазами по его лицу и вниз, вниз, к изгибам молодого худощавого тела. Ходорковский то накидывался на него, неизменно, впрочем, кошкой ласкаясь следом, а то вдруг хвастался за плечи Яшина, точно тонул – и Илья каждый раз помогал ему не захлебнуться в этих волнах чувств. Разрядка наступила почти одновременно: в очередной раз толкнувщись, Ходорковский высоко вскрикнул, сразу же утыкаясь лицом в грудь шатена, который в коротком экстазе выгнулся дугой а после упал плашмя, прижимая голову Михаила к себе и гладя отросшие пепельные волосы, уставившись в потолок. Глубокое, хриплое дыхание вырывалось из приоткрытых ртов. Через несколько минут блаженного молчания Ходорковский поднялся на локтях, улёгся на среднюю с Яшиным подушку. – Ну.. как..? Илья повернул голову к Михаилу и приоткрыл глаза. – Пока не холодно. Потом было много разного – и встречи после долгой разлуки, когда Михаил подолгу смотрел на Илью, прижимая его к себе так крепко, точно боялся потерять, были и ссоры, и примирения, и прогулки под луной, и разговоры до утра, и совместные проекты. Понемногу затихала боль в глазах Яшина, понемногу кошмары перестали мучить Ходорковского, казалось, все будет хорошо... А в один день, в одно проклятое утро началась война. Михаил плохо помнил, что происходило в первые дни, да и вспоминать не хотел. Только врезалась в память мысль, как ужасно дрожит голос, но он послал ее подальше – до голоса ли теперь, когда бомбы сыпятся на мирные города? Пальцы путались и дрожали, когда он лез в телефон, проклиная медленно работающее приложение, листал список контактов... Но Илья позвонил первый. Они много плакали в те дни – не стесняясь и зная, что те эфиры и обращения вряд-ли найдут в себе силы пересмотреть. Михаилу было, несмотря на всю боль Яшина, ещё сложнее. Что-то разрывало его душу дополнительно, ранило глубоко... Это потом он узнал про свои украинские корни, тогда было не до генеалогии. Тогда его буквально вытаскивал на себе Илья. За три короткие встречи слов сказано было, казалось, на три жизни, а сколько взглядов и прикосновений... Только всё равно мало, чертовски мало. Они виделись за неделю до ареста Ильи, и каждый понимал, что будет дальше. Михаил видел, что отговаривать Яшина возвращаться не просто бесполезно, скорее вредно. И все равно отговаривал. – Я буду делать, что должно, – твердо, но без пафоса сказал Илья, как-то смущаясь, опустив плечи и голову. Ходорковский только нервно усмехнулся в ответ, выпуская дым от очередной сигареты через нос. Пепельница переполнилась, но его это не волновало. – Ты такой же.. – сорванным голосом хрипит Михаил, утыкаясь в острое плечо шатена и смеясь от собственного бессилия. Кажется, он сходит с ума – Хотя нет, другой, – внимательно вглядываясь в Илью, пробормотал мужчина, положив одну ладонь Илье на загривок– Лучше. У тебя все впереди.. – У нас, – предательская неуверенность звучит в голосе, и от Ходорковского её не скрыть. Тот снова усмехается как-то однобоко, кривя рот точно через силу. – Может быть. Хотя, Илья, не дури и не обманывай себя.. – чуть отстранившись, Михаил уткнулся взглядом в стол, нахмурились. Десять лет назад он верил, что ещё увидит прекрасную Россию будущего. Десять лет прошли... Яшин пересел поближе к Ходорковскому и обнял его, не стесняясь редких посетителей – тем было плевать. В последнее время людям хотелось чувствовать себя не одинокими все чаще. – А ведь я тебе когда-то писал.. в лагерь, – неожиданно сказал Илья, поглаживая короткие седые волосы на висках Михаила. Тот удивлённо поднял на шатена глаза – Когда-то мы устраивали вечера писем политзаключенным и вот... А ты будешь мне писать? – Конечно, что за вопрос, – Ходорковский, всегда не любившим проявлять свои чувства на публике, в этот раз быстро коснулся губами небритой щеки Яшина и сжал его обветренную руку своей – А письмо твоё я тогда, к сожалению, не получил, раз не ответил. Жаль. Не прошло цензуру, видимо. – Видимо...– эхом откликнулся Илья. Будущее виделось ему туманном и объективно – не слишком радостным. Но там, вдалеке маячил свет – и Яшин знал, что ради него отправится хоть босиком на край света. А пока у него было совсем немного, считай, ничего в масштабах бесконечной Вселенной: теплый закуток кафе и любимый человек рядом. Но Илье это было важно – каждый миг, каждая чёрточка любимого лица и чужого, но неожиданно дружелюбно города. "Ты дождешься меня?" – одним взглядом спросил Илья у человека, десять лет и два месяца пробывшего в заключении. В глазах Михаила зажглось при этих словах что-то новое. Размеренный кивок. И губы, искусанные почти до крови, шепчут перед очередным тихим поцелуем: – Дождусь. На улице российские эмигранты пели Цоя под гитару.