Я боюсь

— Ты что, правда собираешься ей письмо писать? Рыцарь хренов, — фыркнул Скарамучча. Всё это утро он издевался над бедным Тартальей, который уже хотел что-то сделать со своими чувствами к Люмин. — Да, собрался. Больше растекающихся чернил его бесил только Скарамучча. Нет, ну правда, у него жизненная цель выбесить Тарталью и хорошенько поиздеваться над ним или что? Тарталья просто хотел написать Люмин письмо, по-человечески — нормально, без подколов — пригласить её на ужин вместо привычного спарринга, а Скарамучча во всём видел повод пошутить. — Ты такой… сладкий. Аж противно. — Ну вот и свали к чёртвой матери. Над душой стоишь, только мешаешь. Скарамучча шикнул что-то нечленораздельное и покинул комнату, наконец оставляя Тарталью одного. Он вздохнул, собираясь с мыслями, но в этом и проблема — в голове не было ни одной дельной мысли. Он даже не знал, как обратиться к Люмин! Тарталья глянул на исписанный на половину лист и выругался. «Дорогая Люмин». «Милая Люмин». «Добрый вечер». «Здравствуй». И всё перечёркнуто: ни один вариант ему не нравился. Слишком пафосно — и это вроде бы в его стиле, но в этом случае перебращивать не хотелось. Вдруг ещё напугает бедную Люмин, и она вообще не явится на ужин. «Может, не спарринг, а ужин? Если ты согласна, то приходи вечером в шатёр «Синьюэ». Я уже готовлю мору, сегодня можешь ни о чём в себе не отказывать. Поговорим о важном. P.S. Оставь Паймон дома. Моры в Золотой палате не хватит, чтобы её прокормить. Паймон, если ты это видишь, то это зрительные галлюцинации. Я всё ещё тебя люблю :)» Это было уже меньше в его стиле, зато чётко, кратко и понятно без лишних приветствий и окончаний по типу «Всегда твой, Одиннадцатый предвестник Фатуи Чайлд Аякс Тарталья» (даже тут возникнут проблемы с выбором имени). Люмин при виде письма фыркнет его самоуверенности, но должна прийти. Тарталья надеялся, что Люмин придёт. Настало время поговорить о важном. Он уже устал ждать, притворяться недоврагом и недодругом. Сейчас в его целях имелась ещё одна, кроме службы Царице и сражений с сильными противниками: он хотел занять место в её сердце. — Ну что, уже написал? — недовольным голосом крикнул Скарамучча, стоя за дверью. — Я могу входить? — Да ладно, когда тебя волновало, можно ли входить или нет, — фыркнул Тарталья, закручивая крышку на чернильнице. — Написал. Входи уже. — Прочитать дашь? — хищно ухмыльнулся Скарамучча и оказался за спиной у Тартальи, чтобы через плечо глянуть на письмо. Посмеяться же ему нужно, как без этого. Тарталья мотнул головой, уже запечатывая письмо. Не раньше, чем Скарамучча разберётся с Моной, что прочно засела в его голове. Ему было проще игнорировать её, а при встрече подшучивать над ней. Ничего нового, это же Скарамучча. И он ещё что-то говорил про чувства Тартальи. — Эх, ну какой же ты скучный. Тарталья не скучный, а просто-напросто влюблённый.

***

Люмин лежала на постели, погружённая в размышления, пока голодная Паймон без устали витала над ней и жаловалась на то, что её желудок всё ещё пуст, а после обеда прошло уже два часа. Еды на неё не напасёшься. У Люмин скоро голова кругом пойдёт от её витков под потолком или заболит от вечных причитаний. Она устала. Все поручения Катерины выполнены. Наконец заслуженный отдых. Но слишком скучно. Вернее, скучно — это просто предлог. Она действительно нуждалась в отдыхе, но от ничегонеделания в голову приходили мысли и, ещё хуже, воспоминания. О Итэре, разумеется. Так что ей не скучно, а боязно. И больно. Терять это всегда больно, потому что уже привыкаешь и к людям, и к вещам, и ко всему остальному, а у тебя — бац — и отбирают это. С тех пор Люмин боялась терять ещё кого-либо. Одного раза хватило сполна. — Тук-тук, это я, — в дверном проёме показалась Мона в звёздной остроконечной шляпе. — Тебе тут письмо пришло. Глянешь? Люмин улыбнулась. Отлично, она хоть отвлечётся и на время забудет о своей потере. Так лучше, она всегда так делала — погружалась в работу и усердно трудилась. Мона прошла вглубь комнаты и рассмеялась с Паймон, которая переключилась на неё и начала жаловаться на голод и то, что Люмин её совсем уж не кормила. О, она ещё как понимала чувство голода, поэтому любила Люмин, которая брала её на обеды и платила за неё. Так они и подружились. Люмин поднялась с незаправленной постели, одёрнула платье и взяла из рук Моны письмо. Оно не было подписанным, но стоило распаковать, как всё стало понятно. Небольшие чернильные кляксы, смятый уголок бумаги и небрежный почерк. От содержания письма веяло уверенностью, причём чрезмерной, но она уже успела привыкнуть. В этом и проблема — Люмин привыкла к Тарталье. К веснушкам на носу и скулках, к острым фразочкам, подколам, к заразительному смеху, шуткам и анекдотам, популярным на его родине, к волосам, что красиво переливались рыжим на солнце. Ко всему нему она привыкла, хоть обещала больше так не делать. — Девочки, как думаете, что значит «поговорим о важном»? — Смотря, кто написал, — Мона заинтересованно склонила голову набок, отвлёкшись от Паймон. — Может, хочет поделиться секретом, а может, хочет признаться в любви. — Паймон знает только, что такое любовь к еде. — Мы не сомневались в Паймон, — шутливо усмехнулась Мона, взъерошивая светлые волосы Паймон, отчего так раскраснелась и заулыбалась. Люмин вздохнула. Тарталья мог хотеть поговорить и о секретах, и о любви. Кто его знал? Он всегда удивлял Люмин — чёртов непредсказуемый Предвестник. Поэтому-то она и не должна была привыкать к нему. Нельзя. Вот просто нельзя. Это надо зарубить себе на носу. Поставить себе запрет на Тарталью. Ах, если бы всё было так просто… — Даже не знаю, какой вариант мне больше подходит, — поджала губы Люмин, решив пока не раскрывать карты и не говорить, кто отправитель письма. — Могу расклад сделать. — Спасибо, лучше узнаю при встрече. Вечером я иду в «Синьюэ», одна. Если не вернусь, то спрашивайте у Юэ Шу. — И кто это приглашает тебя в самый роскошный ресторан Ли Юэ? — Мона многозначительно заиграла бровями, кидая взгляды на письмо. — Почему Паймон никто не приглашает в рестораны? — Паймон обиженно скрестила руки на груди и принялась летать под потолком ещё активнее. Люмин глянула на расстроенную Паймон и усмехнулась. Лучше бы и её не приглашали. Спаррингов ей хватало, а ужин… слишком романтично. Она же не должна привыкать, влюбляться, привязываться. — Приглашает тот, кому денег не жаль, — Люмин дала Моне и Паймон намёк на отправителя письма, и Мона тут же засуетилась, хоть и не хотела подавать виду. — А он один будет? Или, ну, с другом, может?

***

Юэ Шу проводила Люмин в зал ресторана, и она поняла, почему это место считали одним из самых роскошных в регионе. Большая люстра освещала тёплым светом зал, на полотнах красовались пейзажи гор Ли Юэ, заставляющие затаить дыхание. Это место могло похвастаться восхитительными блюдами, от просто упоминания которых текли слюнки. Хэ Ли кивнул Люмин и проводил её за стол к Тарталье, который, дожидаясь её, уже сделал заказ — краб, обваленный в муке и обжаренный до золотистой корочки. Древний рецепт, который Люмин давно хотела получить для Паймон, что сходила с ума по этому золотистому крабу за бешенное количество моры. Кажется, Тарталья действительно собирался потратить на неё. Подойдя к столу, Люмин сразу же почувствовала восхитительным аромат краба. Улыбнулась Тарталье и в основном чувствовала себя слишком неловко, чтобы говорить или есть. Слишком пафосно для неё. — Ну же, не стесняйся, мисс доблестная Путешественница, — дружелюбно улыбнулся Тарталья, будто они никогда в жизни не сражались в Золотой палате. — Сегодня весь вечер только для тебя. Люмин кивнула и почти улыбнулась в ответ. Кажется, говорить они будут точно не о секретах… — И о чём важном мы будем говорить? — спросила она, пытаясь быть милой. Ладони вспотели, и она незаметно вытерла их об юбку наряда. Она вроде бы привыкла к Тарталье и его ухмылке, но всё равно смущалась. Как котёнок. Мило. — О, я вижу, прелюдии не для тебя: сразу переходишь к главному. Тарталья без двусмысленных фразочек — не Тарталья. Люмин его знала. Несмотря на простые, почти бессловные спарринги. Она привыкла. Ужасно. Такое не должно случиться снова. — Давай хотя бы поедим? Тратиться я на тебя готов сколько угодно, но пусть еда не будет зря оставать. Мясо краба оказалось самым нежным, какое Люмин только пробовала в своей жизни, а корочка — хрустящей. Словом «золотистый» можно описать не только внешний вид блюда, но и его качество. Не зря про «Синьюэ» ходила хорошая слава. Запечённые овощи тоже оказались вкусными, хоть с крабом и несравнимы. — Твоё любимое блюдо? — нарушила тишину Люмин, возя вилкой по тарелке в попытке наколоть брокколи на вилку. — Ну… не совсем. У меня нет любимого блюда, я просто люблю вкусно поесть, неважно, что. — Всё с тобой понятно. А ресторан этот почему выбрал? — Надеялся, поразить тебя пафосом этого места. Скарамучча говорил, что девушка ведутся на деньги. Конечно, ты не такая, но и еда тут вкусная. Путешественница, что вечно на заданиях, должна любить вкусно поесть, как и я. Люмин дружелюбно усмехнулась. Такой честный и милый. Тоже как котёнок, рыженький, с мягкой шёрсткой. Так и хотелось почесать за ушком и дать вкусняшку. — Скарамучча тебе помогал? Ну, с тем, как поразить меня. Она даже не удивлена. Не участием Скарамуччи в этом деле, а тем, что он в принципе хотел её поразить. Эх, знал бы, что он всегда поражал её, особенно тогда — в Золотой палате. А ещё поразил тем, как быстро влюбил её в себя. — Да скорее не помогал, а издевался. Ничего нового, это Скарамучча. Мона, кстати, там как? Он ненавязчиво просил меня спросить про неё, — фыркнул Тарталья, отправляя в рот краба. — Идиоты. Влюблённые. — Но наши друзья и коллеги. Как хорошо, что Паймон влюблена только в еду. И одновременно плохо, потому что её действительно трудно прокормить бедной путешественнице. — Понимаю. Такая же ситуация с Чжун Ли, только он очень сильно любит чай. Я скоро разорюсь на всех видах чая, но зато с ним мы ведём интересные беседы. Когда они говорили о таких простых обыденных вещах, Люмин чувствовала себя легко. Она знала, как себя вести. В стольких регионах была и со столькими людьми общалась, но Тарталья — это Тарталья. Он умел её поражать. И любил это дело. — Но не будем далеко уходить от темы влюблённых идиотов, потому что с недавних пор я причисляю себя к ним же. — «С недавних пор» это когда? — Когда впервые тебя встретил. Люмин вздохнула и отодвинула подальше от себя тарелку с крабом. Она хорошо помнила их первую встречу. Тогда она уже догадывалась, что он злодей, хоть и богатый и готовый помогать ей. Потом — сражение в Золотой палате, которое она тоже хорошо помнила. Она влюбилась в Тарталью, когда он после своего поражения предложил ей спарринги. Он любил сражаться с сильными противниками, таким способом совершенствуя свои навыки. А она взяла и влюбилась. Как же глупо. И ужасно. — И тогда всё пошло по наклонной. — Почему же? Возможно, это не так хорошо для моей цели, но… что я могу поделать с чувствами? Тарталья говорил о чувствах так легко, что Люмин начало тошнить. Он как будто никого не терял. Как будто был готов выбирать между Родиной и Люмин. Ни черта это не легко. Аппетит испорчен. — Мне нужно на свежий воздух, — вдруг резко и серьёзно сказала она вместо ответа на смелые заявления Тартальи. — Но ты же даже не доела… — нахмурился Тарталья, но понимающе поджал губы и поднялся из-за стола. — Ладно, пойдём на выход. Я могу провести тебя до дома?

***

— Ты заплатил за ужин? — Ага, думал, потрачусь больше, но ты довольна скромна. Даже на Чжун Ли и его чаи я трачусь больше, — усмехнулся Тарталья, пытаясь сгладить шероховатости возникшей ситуации. Ночная прохлада окутала их, мазками проходилось по открытым рукам и плечам. Веяло бризом с гавани. На небосклоне поблёскивали звёзды, и Люмин предпочитала утонить в них, а не в глазах Тартальи. Джентльмен чёртов, вызвался проводить её. Как бы Люмин не любила одиночество и гнетущие мысли, Тарталья сейчас не лучшая компания для неё. — Зато ты не очень-таки скромный, когда говоришь о себе, — усмехнулась Люмин, но весело ей не было. — Это только плюс, — подмигнул ей Тарталья. — Скарамучча говорит, девушкам нравятся уверенные в себе парни. — И поэтому их отношениям с Моной мешает трусость? — Тоже верно говоришь, — хмыкнул он, пожимая плечами. — Главное, что мне трусость не мешает. Люмин согласна кивнула. Тарталья правда смелый, а вот она нет. Она привыкла бегать, скитаться по местам, нигде не задерживаясь. Но возвращалась в Ли Юэ для Тартальи и из спаррингов. Ужин выбил её из коллеги. Бредя по улочкам региона, они шли до местечка, в котором Люмин остановилась на время. Люди жужжали, миллелиты стояли на посту, но Люмин было тихо. Зато любое слово Тартальи эту тишину нарушало, разрезало, как волнорез — волны. С Итэром тоже было громко, шумно и весело. Но сейчас Люмин выбирала тишину. Ей не должно быть снова весело с Тартальей, иначе придётся снова привыкать к тишине. Это было тяжело в первый раз и во второй раз легче не станет. — Мы почти пришли, — констатировала Люмин. Тарталья остановился напротив Люмин и заглянул в её глаза. Светлые, но бездушные. У Тартальи же они светились искорками. Такой… искренний и тёплый, по крайней мере с ней. Люмин хотела бы ответить ему взаимностью. — Ты целуешься на первом свидании? Люмин наигранно рассмеялась. Смелый, уверенный в себе, богатый — на таких девушки и ведутся, по мнению Скарамуччи. Вот и Люмин тоже повелась. — Целуй уже, — фыркнула она. Тарталье не нужно было повторять дважды. Он бережно взял её лицо в свои ладони. наклонился и с нежностью коснулся её губ своими. Мягко, невинно. Так будто он не Предвествник Фатуи, а она — не его противница. Так будто всё правильно, будто нормально. И Люмин ответила на поцелуй. Руки уместила на его плечи и вынужденно поднялась на цыпочки. Мило, сладко. Кто же знал, что Тарталья может быть таким? Люмин повезло. И одновременно с этим ей ни черта не везло. — Мне надо идти, — тихо шепнула она. И Тарталья её отпустил. Зря. *** — А Паймон знает, что Люмин виделась с тем богатеньким Предвествником. И почему вы не позвали Паймон? Она тоже любит «Синьюсэ»! Люмин почти развесилила Паймон, грозно топающая ножкой по воздуху. Она мило злилась, ещё усиленная летая под потолком. Сейчас было не до Паймон. Губы Люмин горели от недавнего поцелуя. И хоть он казался правильным, так не было на самом деле. — Мне нужно написать ему письмо. Позволишь? — голос Люмин сквозил усталостью. Паймон обиженно надула губы, но отлетела от стола, чтобы Люмин могла за него сесть. Быстро схватила бумагу, перо и чернила. Нацарапала две строчки, не совсем аккуратно. Всё это от переизбытка чувств. Руки дрожали, сердце стучало, как бешеное. Всего два слова: «Я боюсь». И после шумного и весёлого ужина с Тартальей Люмин снова было тихо. Тихо и больно. Ей снился Итэр, шумный и весёлый. Больно. Чертовски больно привязываться, а потом терять.