Старые пластинки

      — Приходи ко мне. Сегодня.       — А? Так срочно?       Кавасэ тяжёло вздохнул. Ему было противно его собственное сердцебиение, что подводило его сейчас, заставляя голос казаться более взволнованным.       Он не просит ни о чём глупом или нелепом. Тамамори так и так не поймёт, что он сейчас чувствует. Но почему же тогда слегка спирает дыхание? Почему кажется, что он вот-вот выдаст нечто слишком откровенное, даст себя уязвить?       Как же его воротит от того, какие чувства лезут ему под кожу! Как хищные клещи, желающие лишь высосать кровь своих жертв...       — Да. Тебе это будет полезно как писателю.       Вот оно! Леска внимания с приманкой на творчество!       Эту рыбку совсем не сложно словить в свои сети. Да и Кавасэ, в общем-то, не обманывал Тамамори. Но Тама и не подозревал, насколько сильно Сэгаве хотелось вновь его увидеть. Насколько он на самом деле мог соскучиться – хоть и не желая признать это.       Но сквозь притупившиеся эмоции проскальзывала эта неясная жажда, капризная и детская. Для Кавасэ Тамамори стоял на особом месте — и как бы потом он ни посмеивался бы над ним, он не хотел никому его отдавать. Ни Минаками, что вечно где-то пропадал — что ж, оно и к лучшему, ни этому приторному богатею, что вёл себя как загнанная в угол мышь.       И именно поэтому стоило позвать Тамамори к себе именно сегодня. Спустя ужасную ночь, полную старых кошмаров и метаний в кровати.       Барбитал стал действовать хуже: вместо пустой дрёмы явились сны о прошлом. Воспоминания, которые как можно реже хочется вытаскивать наружу.       Ещё и этот отвратительный дождь. Он всё льёт и льёт, словно оплакивая неизвестно кого все сорок дней с похорон. Сегодня вместе с ним пришёл туман, вязкий и кислый, скрывший внутри даже башню Асакуса.       В этот выходной не было никакого желания покидать дом. Но и сидеть в тишине и одиночестве более не хотелось.       Кавасэ был согласен нарушить покой дома весёлым голосом, плескающимся топотом, даже грязью, которую он так презирал и одновременно прощал Тамамори.       Только чтобы он правда пришёл.       Впрочем, Тама не из тех, кто испаряется вдали, не сказав ни слова на прощание. И уход, и появление невозможно будет не заметить — таким уж был этот неуклюжий, но до одури умилительный юноша.       — Ого! Ладно, тогда я приду! Но если ты опять порвёшь мою рукопись...       — В этот раз тебе не нужна рукопись.       Кавасэ невольно улыбнулся, услышав в трубке телефона удивлённый возглас.       — Как это не нужна? А что ты оценивать-то собрался?       — На этот раз ничего. Сегодня ты будешь черпать вдохновение, а не позориться со своим старьём.       Ответ Тамамори Кавасэ прослушал с особо извращённым довольством, на которое способен, похоже, только он сам из его круга старых друзей.       — "Старьё"?! Да я те главы только на этой неделе писал! И даже новую тебе подготовил! Но раз ты решил не читать...       — Погоди.       Кавасэ изо всех сил сохранял невозмутимость тона, но вся ситуация вызывала у него смех — разом искренний и нервный.       Что ж, стоит подыграть ему.       — Ладно, так и быть. Возьми новую главу. Но начнём мы с моего предложения. И, боюсь, у тебя нет права отказаться.       Змеиная улыбка вновь выросла на лице.       — Агхх! Какой же ты!..       "Как же хороши эти игры в кошки-мышки" — думал Кавасэ, прекрасно зная, что Тамамори воспринимает всё слишком буквально и прямо чтобы видеть ситуацию как есть. Но если бы он в самом деле всё понимал — было бы это столь же весело?       Отнюдь.       — Ладно! Буду вечером. Как закроюсь!       Кавасэ даже не успел ничего ответить: трубку словно бы швырнули обратно на аппарат. Это его позабавило.       Но больше всего Эйити радовался собственному облегчению.       Что ж, он не сомневался в своём лучшем друге. Осталось лишь подготовиться — вовремя сварить кофе, убедиться, что в гостиной не накопилась новая пыль... и вытащить из подвала граммофон.       Желательно с тряпкой в руках.

***

      Найти тёмный чемоданчик в заполненном дневниками Икэды подвале оказалось не так сложно, как ожидал Кавасэ. Но важнее него были только пластинки, аккуратно запрятанные в картонные обложки.       Их было не очень много. Из Европы старику Икэде пришли все, что продавали вместе с новомодной французской моделью "Pathé" — дорогой, но компактной, обходившейся без огроменной трубы обычного граммофона. Вот только Кавасэ ни разу не слышал, чтобы хоть одна из них звучала в доме. Казалось, будто всё это было куплено только чтобы подчеркнуть своё же богатство.       "Впрочем, с Икэды станется".       Вздохнув про себя от невесёлых мыслей, Кавасэ осторожно открыл чемодан, придерживая железную ручку. Граммофон был нетронут: острая игла ждала своего часа — и подходящего диска. Механизм действительно не запускали ни разу, но ощущался он неожиданно хрупким. Словно бы одним неверным движением можно было бы сломать это чудо техники.       ...Только бы Тамамори не сделал этого ненароком.       Осмотрев граммофон, Кавасэ вскоре снова закрыл чемоданчик и понёс его в гостиную вместе с пластинками. Любимого Тамой джаза там не было: исключительно классические произведения великих европейских композиторов. Не говоря уже о том, что на дисках было не больше пары мелодий. Длинные симфонии и вовсе занимали целиком всю пластинку. Но Кавасэ и не требовалось большее. Даже пары проигрышей будет достаточно чтобы Тамамори погрузился в свои неуёмные фантазии — вот только теперь они будут казаться солиднее. Важнее. Вместо милого, но нелепого Человека-лягушки, вместо полётов во сне и наяву и фантасмагоричных видений пред ними предстанет помпезный бал, на котором гостям никак не обойтись без приличий и этикета. То, что Тамамори никогда не учитывает, но что не раз могло бы помочь в его суетной жизни.       Как хорошо, что рядом с ним будет Кавасэ, столь хорошо об этом знающий.       Гордые мысли наполняли юношу, пока он настраивал в углу граммофон и располагал рядом с ним вереницу дисков. Чёрный шеллак перемешивался с цветными бумажными обложками, создавая причудливую музыкальную дорожку из надписей, знаменитых имён и до сих пор не выветрившегося заводского запаха.       Тамамори наверняка представлял бы, как танцует по ней, вальсируя как золотая иголка рядом стоящего устройства.       Может... научить этого бездаря ещё и танцевать как следует?       Кавасэ усмехнулся и в тот же миг услышал отдалённый шум из окон. Даже дождь не заглушал неожиданный лязг ворот, что нетерпеливо дёргали в попытках привлечь внимание.       Ах, лёгок на помине.       Взяв в руки зонтик и нырнув в старые ботинки (новые портить было не к чему), Кавасэ с наигранно недовольной миной двинулся к Таме.       Время исполнить свой план.

***

      Неожиданное появление граммофона не ускользнуло от любопытного взгляда Тамамори — и Кавасэ был заметно рад этому. В своей манере.       — Па... тхе...       Как же нелепо он пытался прочесть ту надпись на французском. Тот даже английский еле знал.       — "Патэ".       — Па... тэ... — задумчиво повторил Тамамори, нахмурившись. Каждый раз, когда он всерьёз над чем-то задумывался, его брови принимали смешной вид, а нос будто приподнимался выше. Даже натужное "хм" было попыткой казаться умнее, чем он есть.       Кавасэ хорошо это всё знал. Видел его насквозь. Но не мог не ощущать умиления и превосходства всякий раз, как подлавливал Тамамори на таких мелочах.       Тама и представить не мог, сколько всего мог уследить зоркий взгляд Кавасэ...       — Что это за коробка? На граммофон похоже, но трубы нет...       — Это он и есть. Новая европейская модель из Франции.       — Ты купил? — искренне удивился Тамамори. — Не помню, чтобы ты увлекался...       — Осталось от Икэды.       Столь сухой ответ смутил Таму, но Кавасэ поспешил сменить тему:       — Но да, именно этот "патэфон" и может дать тебе новые идеи. И музыка, что будет на нём проигрываться, в особенности этому поможет.       Кавасэ подошёл ближе к пластинкам и осмотрел каждую из них внимательно и довольно. Он походил сейчас на опытного сомелье, что с гордым видом обдумывал, какое вино подать в качестве апероля.       Только вместо японских или европейских алкогольных напитков пред ними расстилались шедевры Моцарта, Бетховена, Дебюсси, Шопена, Баха...       — Ого, ты даже кофе ещё не сделал!       Это внезапное замечание вывело Кавасэ из задумчивого состояния — и заодно взбесило.       — Не отвлекай меня.       Впрочем, спустя несколько секунд его голову посетила мысль, и он, немного раздражённо выдохнув, обернулся на рассевшегося на диване Таму.       — Ладно. Выбери сам то, что захочешь послушать, пока я готовлю кофе. Но если ты хоть что-то сломаешь, уронишь или поцарапаешь, тебе придётся дорого за это заплатить.       Кавасэ смерил Тамамори строгим, презрительным взглядом. Тот вздрогнул, зная, что в этот раз Сэгава не шутит.       — Д-да с чего ты взял, что я это сделаю! Сам небось ни одну не запускал ещё!       От столь точной догадки Кавасэ зычно цыкнул.       — Я иду тебе навстречу, идиот.       Тамамори мигом разозлился:       — Как будто бы я не иду! Может, если ты перестанешь ждать, что я вытворю что-нибудь, то и пройдёт всё как ты хочешь!       Кавасэ оставалось лишь тяжело вздохнуть на эти слова и медленно удалиться на кухню, принимаясь за свой любимый напиток.       Что ж, Тамамори был прав — если нарочно его подстёгивать, то и неуклюжим он станет с большой вероятностью. И неважно, от эмоций, от невнимательности или ещё бог знает почему. Кавасэ даже не хотел настолько сильно бесить Таму — в конце концов, они здесь ради музыки. Но временами пара неверных слов просто начинали склоки на ровном месте, и остановиться было тяжело.       Кавасэ не продумывал каждый свой шаг, и его нередко заносило от злобы дальше, чем стоило. Он мог сколько угодно играться на эмоциях Тамамори — но как только тот делал это в ответ, Кавасэ терял контроль над ним и даже над собой.       И правда "кошки-мышки" — но роли меняются постоянно, за секунды диалогов и споров.       Может, именно поэтому это было столь увлекательно?       Но от этих мыслей его отвлекли совсем новые звуки. Отдалённые тихие ноты, что с каждой секундой становились слышнее, выразительнее и... мягче?       Кавасэ удивлённо улыбнулся. Тамамори правда выбрал "Лунный свет" Дебюсси среди всех прочих мелодий?       Впрочем, она действительно ему подходила — но по-своему.       Кавасэ помешивал почти готовый кофе и не переставал вслушиваться в пьесу.       Нежное начало постепенно становилось уверенным, ярким отыгрышем.       Как если бы сам лунный свет мог стать ещё белее и ослепительнее.       И от мысли об этом в его кофе вдруг отразилась луна.       Стало прохладнее: ветер задул со всех сторон, играясь то тут, то там. Грянула ночь, резкая и непрошеная.       Но не было противного дождя или того утреннего тумана над Токио.       Только луна, её свет... и Тамамори, что возник перед Кавасэ с довольной улыбкой.       — Слушай, а ты всё-таки был прав! Идеи и правда есть!       Кофе едва не пролился, пока Тама тянул Кавасэ куда-то в иное место. Музыка распалялась, сподвигая бежать быстрее, влиться в неё скорей! И Тамамори смеялся, радостно и игриво, ведь понимал: Кавасэ видит это всё. Это его пластинки пробудили эту фантазию, хотя раньше тот так злостно говорил о них!       И Тама был ужасно доволен видеть изумление Кавасэ. Его искреннюю растерянность. Его восхищение трудами великих композиторов.       И... что-то ещё, что Тамамори не мог понять и определить, но мог почуять.       Чувства, которые связывали их в этот момент. Нечто большее, чем такие абстрактные слова как "дружба" и "любовь".       Может быть, "связь"?..       — Где мы?       Кавасэ еле-еле прошептал это. Он будто боялся разрушить волшебство этой мелодии одним неверным словом, лишним полутоном голоса. Тама ничего не ответил, лишь загадочно улыбаясь, и усадил на то, что, должно быть, служило заменой дивану в его гостиной: изящную скамейку на краю огромного обрыва, под которой едва слышно плескались волны огромного океана.       И всё та же луна, неоспоримая королева этой ночи, сияла в небе, пока потоки ветра гулом отдавались в ушах. Мелодия не затихала, то раскрываясь и захватывая всё внимание, то расслабляясь и усыпляя. Кофе будто сам собой исчез, как и мысли о граммофоне, об игле, крутящейся по пластинке, о когда-то стоявшем столике прямо перед их ногами.       Эта иллюзия казалась настоящей — и это было самым поразительным.       И как только Тама смог увлечь Кавасэ туда? Тот не знал. Не понимал, но не хотел думать об этом.       Не хотел терять связь с миром, в котором именно Тамамори был хозяин. Не хотел переставать видеть его глазами.       Но мелодия предательски затихала, и фантазия строптивого океана под взглядом нежной луны медленно растворялась в воздухе, возвращая её гостей в реальный мир.       Кавасэ тяжело дышал, приходя в себя от осознания.       Даже глоток только что сваренного кофе плохо приводил в чувства.       — Что ж... теперь ты лучше меня понимаешь!       Да, Тама мог праздновать настоящую победу сегодня. Так обыграть и удивить — это надо постараться.       С каким же ехидством он теперь смотрел на своего друга под тихий шорох иглы по шеллаку диска!       ...Точно, пьеса ведь закончилась.       Кавасэ безмолвно поднялся и осторожно остановил граммофон, погружая гостиную в тишину.       Ему хотелось ещё. Это единственное, что он точно понимал о себе сейчас.       И... кто знает, может, ещё слишком рано праздновать поражение?       Кавасэ скрыл выросшую у него на губах улыбку.       Раз уж классическая музыка работает настолько хорошо... почему бы не пойти ва-банк?       — Ладно. Давай посмотрим, что ты представишь после следующей пластинки.       Кавасэ удивился своему голосу. Это была первая фраза, что он сказал за всё это время неловкого молчания и попыток принять происходящее. Но Тамамори ответил обыденно, словно бы и не было сейчас никакого откровения:       — О! Я тебя ещё больше удивлю!       Тот отпил свой кофе и улёгся на диване, ожидая действий Кавасэ.       Эйити нашёл в себе силы усмехнуться и даже ответить другу хитрым взглядом.       — На этот раз будет мой черёд удивлять. Так что... закрой глаза.       — Это чтобы я не видел, кого ты там выбрал? Я и так никого из них не знаю!       От такой невежественности Кавасэ чуть не засмеялся вслух.       — Да. И не только.       Заинтригованный, Тама в самом деле послушался совета Кавасэ. С закрытыми глазами было ещё лучше слышно, как тот возится с обложками, меняет один диск на другой, сдвигает иголку в нужное положение. Но стоило только заиграть новой мелодии, как глаза открылись сами собой.       В этих нотах чувствовался вес. Они были романтичны — и в то же время шли уверенной поступью. Они были красивы, но мрачны подобно темноте вновь окружившей их ночи. Уже не было той нежности или неожиданного задора, что гулял тут и там на прошлой пластинке: здесь ощущалось противоречивость. Лёгкость и тяжесть, свет и тьма... вера и грех.       Они были на пороге церкви. Кавасэ сидел на ступенях и улыбался как искуситель.       Он был в самой тени, пока на небо медленно взбиралась луна: куда меньше, чем прошлая, но белая как снег.       Кавасэ намеренно скрывался от неё. Он знал, что скоро она зависнет над ним, но приветствовал только Тамамори, вставшего ровно между тьмой ночи и светом земного спутника.       Его взгляд зазывал, а губы — манили.       Коварный демон, так бесстыдно посмевший усесться прямо на ступенях храма!       И глаза Тамы не могли определиться, за что же им зацепиться. За луну ли, что вот-вот предстанет во всей красе? Или за Кавасэ, что так ждал, пока он подойдёт ближе?       И всё это не было его фантазией. Он был не в силах это контролировать. Он не мог в неё вмешаться.       Был только этот выбор, интуитивный и абсурдный. И так хотелось быть на свету и в тени в один и тот же миг!       Но чувства взяли вверх. Он рванул к Кавасэ, желая затащить того обратно к свету, к той красивой луне!       Но попал в ловушку. Оказался слишком близко к хитрому созданию ночи.       Кавасэ едва слышно засмеялся в тот миг, как его руки обхватили легкомысленного Тамамори. Ему не нужна была луна, его не волновала вера и храм позади него — даже музыка слилась воедино с его чувствами и мыслями.       И в них было место только одному человеку. Растрёпанным волосам, широко открытым глазам, испуганным и изумлённым, съехавшим очкам, покрасневшим щекам. И милым губам, которые так хотелось ублажить.       Кавасэ не стал сдерживать свои порывы. Он погрузился в поцелуй. Глубокий, неловкий и долгожданный.       Он знал, что после этой музыкальной ночи они уже не станут прежними. Тама непременно узнает о нём больше, непременно что-то поймёт обо всём том, что он чувствовал все эти годы по отношению к нему.       Но пока что... пусть пока что это будет часть иллюзии. Их общей на этот раз.       И пусть "Лунная соната" Бетховена закончится ещё душевнее, чем когда-либо.       Пусть они запомнят её как миг неожиданной искренности. Как секунду, в которой они могли наконец стать собой. Ощутить всё намного сильнее.       И понять, что они всегда были ближе друг к другу, чем им когда-либо казалось...