Как-то боязно.

Сегодня Петру Степановичу нужно заглянуть к волновавшему и возбуждавшему всегда, особенно когда этот паренёк занимается спортом его Кириллову. Удостовериться в намерениях прекратить жизнь под диктовку Верховенского, под его заботливые и поощряющие Лёшу, словно пёсика, поглаживания по затылку. Революционер уже у порога и открывает дверь. И слышит женский голос: «Тянемся ногой вверх и напрягаем мышцы ягодиц…» А следом Кириллов, какой сейчас стоял на четвереньках, точно собачка, поднимает согнутую в колене ногу вверх и слушает видео про упражнения для укрепления здоровья, проворчал: — Да пошла ты в пизду, тупая блядь! Нифига не напрягаются эти твои мышцы ягодиц, дура! — Славно, славно, Алексей Нилыч! Вы, однако ж, о здоровье своём сильно заботитесь, — проговорил Пётр громко и весело, заинтересовано наблюдая за нелепой сценой и, надеясь остаться неуслышанным, шепнул себе под нос, — какой славный, однако же, у Вас зад. Алексей, кажется, услышал, поскольку, вставая на ноги, он как-то переменился в лице, так, что непонятно, рад он или разгневан. — А я хотел Вас. Спросить. Намерения остались неизменными же? — Не переживайте, Пётр Степанович, я их, наверно, не переменю в ближайшие три дня. — Больше трёх не можете? — с улыбкой спросил Верховенский, — Тогда ждите меня и завтра. Вообще-то я на минутку хотел зайти, но Вы меня. кхм. ошеломили. И я захотел с Вами поговорить. — Да и Вы ошеломили меня колкостью и какой-то, не побоюсь этого слова, пошлостью своих, так сказать, комментариев по поводу меня, стоящего на четвереньках! (здесь Кириллов странно рассмеялся) Да ещё и этот взгляд. Больше будто Вашего лукавого огонька. У Вас есть еще одно намерение, ведь так? Помимо, разумеется, моего участия в Вашем «общем деле», а? Не поверю, если нет, не лгите мне, я Вас могу насквозь разглядеть, Пётр Степанович… Неловкая пауза, усмешка Верховенского, прямой взгляд в глаза, проникающий насквозь… И Кириллов явно понял, что есть ещё одно намерение. — Но не буду больше к Вам так приставать. О чём желаете говорить, Пётр Степанович? Хотите чаю? Просто я люблю беседовать с чаем. Нет, Вы не подумайте, что я непосредственно с чаем беседую, просто когда чай пьёшь, то и беседа хороша. И Вы. тоже. нынче хороши, кстати, как идут дела у Вас? — О чём изволите, о том и поговорим. А дела славно идут. Особенно теперь… Верховенский проходит в дом Кириллова, опускает взгляд на кровать, потом смотрит на кружку с чаем. Кириллов, стоя на кухне, заваривал ещё одну кружку. По видимому, для Верховенского. За чаем Верховенский был весел как никогда прежде и был безумно хорош, как заметил Алексей Нилыч. — Знаете, Кириллов, я тут, за чаем, подумал… Может, оставить этого несчастного Шатова в покое? — Как? — У Вас я понял, как он хорош. Как в целом всё вокруг меня хорошо. И я хорош. Так что нужно пожалеть Шатова, он не донесёт. — Ах, Вы так резко переменили свои планы? Вы не больны, Пётр Степанович? Я даже поверить не могу, как быстро Вы «одумались». Для Вас уже и Иван Палыч хорош… Эво как человек меняется! — Да-да, он тоже должен жить. Пока не знает, как счастлив он, но, уверен, скоро узнает и станет счастлив… И так у него хлопот в жизни прилично, ещё я на него накинулся, и Вы бы видели своё лицо! Вы так изумились, я не могу устоять, чтоб не рассмеяться до боли в животе! — Оу… Вы, кажется, не можете устоять и по вине какой-то иной причины… Вы так внезапно вошли ко мне, я был такой нелепый… — вдруг Кириллов как-то очень близко подошёл к Верховенскому и прошептал почти на самое ухо, — И Вы сделали мне комплимент… Я очень смущён тем, что Вы так вдруг, так резко сделали мне такой комплимент… Может, Вы бы хотели что-то ещё, помимо комплимента? На все эти слова у Верховенского нашёлся один ответ: — Да. Кириллов отодвинулся от Петра Степановича весь раскрасневшийся, как будто выведенный из строя, потерявшийся и не знающий, что делать теперича, когда всё высказано… — Вы не против? Я занавешу окна? Не хочу, чтобы кто-то лицезрел Вашу славную тренировку мышц ягодиц, чёрт возьми… — Пожалуйста… Как Вам угодно! Можете потом и чай выпить, и. курицу съесть, если вдруг проголодаетесь. Как Вам угодно, Пётр Степанович. Занавешивая окна, Пётр Степанович беззаботно, как будто ничего такого и не говоря, произнёс: — Мне угодно, чтобы Вы говорили со мной на ты. Всегда, Алексей Нилыч. — Пётр… Верховенский, ты ведь не против, если я тебя Петрушей назову? — Назови. Говори как хочешь, Лёша. — О чёрт, как Вы… ты неожиданно открыт, я буквально теряюсь… — Кстати, а как у тебя с Шатовым. Так и не помирился? — Не то чтобы мы там прямо поссорились в Америке этой, а просто перестали быть близкими друзьями. Если я Шатову понадоблюсь вдруг, то я готов и помочь как могу. Ничего такого особенного. — Отлично. Верховенский вдруг подошёл к опять растерявшемуся Алексею и мягко поцеловал, обнимая талию. После он заглянул в глаза Кириллова и увидел в его глазах явное согласие на всё остальное. В полумраке комнаты слышался шелест ткани, чей-то вздох, а потом стон… В глазах Алексея Нилыча скопились слёзы, когда Пётр Степанович внезапно стал ногтем надавливать на нижнюю губу своего славного Кириллова. — Не бойся, я не из зла. Так, поразвлечься охота немножко. Чёрт, как вдруг стало неловко. И Пётр Степанович в каком-то смущении расстегнул пару пуговиц на рубашке Кириллова, целуя обнажавшуюся кожу. Когда революционер почувствовал, как его начали гладить по голове, стал более уверен в движениях и поцелуях, почти переходя на дерзость. Сняв с Алексея жилет и рубашку, Пётр Степанович сел на кровать и притянул славного Кириллова к себе. Инженер всё время был несколько сконфужен, но уверенность движений революционера возымела над ним если не власть, то очень большое влияние. Лёша через пару минут полуобнажённый лежал на кровати и ожидал дальнейшего действия от Верховенского. Вдруг он снял перчатки и положил руку на горячую шею Кириллова. Пётр Степанович осторожно давит на шею, снабжая лёгкую асфиксию поцелуями в щёки, губы и подбородок. Из уст Алексея вылетел сдавленный стон, сопровождавшийся кашлем. А Верховенский вдруг убрал руку и дал обожаемому в глубине души инженеру дышать полной грудью. Кириллов вдруг положил руки на заднюю сторону шеи Верховенского и притянул к себе, вовлекая в глубокий поцелуй, скользя по языку Петра Степановича, что вскоре взял верх и ласкал язык Кириллова так хорошо, что уже всё вокруг, хоть и хорошо, но совсем уже не важно, об этом даже смешно думать. Есть кое-кто важнее. Верховенский, отстранившись от поцелуя, опускается к груди Кириллова и, прислонившись ухом, услышал, как сердце в этой горячей крепкой груди билось часто-часто. Завороженно проходясь рукой по чуть-чуть выпирающим дугам рёбер и опускаясь ею к животу, восхищённый Пётр Степанович закрывает глаза. — Петруша, а что это? — почти детский вопрос задал Кириллов, слегка не понявший действий занявшего верховенство в его сердце. — Я слушаю, как сердце твоё славное бьётся. Что такое, почему оно так колотится? Боится чего-нибудь? — Восхищено, — краткий шёпот заставил Верховенского усмехнуться и шепнуть в ответ: «Моё тоже сейчас восхищено. И хочет тебя. Лишь тебя.» После он поднялся и вдруг расстегнул штаны своего инженера. Тот слегка был удивлен, щёки его покрылись лёгким румянцем, придававшем чертам лица женственности и пущей красоты. Но как только с него сняли штаны вместе с нижним бельем, бедный инженер совсем растерялся и от смущения зажмурился. Вдруг он почувствовал прикосновение к члену, что заставило открыть глаза. Алексей видел перед собой Верховенского, оглаживающего ладонями место, где ещё пару минут назад собралось какое-то приятное, но подозрительное, заставляющее стыдиться, тепло. Руки Петра Степановича проходились убийственно мягко, обводя ловкими пальцами каждую венку… Чувствуя, что то, чего побаивался Кириллов, происходит сейчас на самом деле, инженер сквозь зубы прошептал: — Сука, ну вот какого, прости Господи, хера я так волнуюсь… А Верховенский, прекрасно всё слыша, накрыл вдруг губами возбуждённый член и прошёлся языком по головке, а Кириллов вновь зажмурился и, еле сдерживая стон, прикрыл рот рукою. Но, ощутив этот язык ещё дальше, никак не смог уже сдерживаться. В комнате раздавались тихие, затем громкие стоны Алексея Нилыча. Внезапно Верховенский берёт ещё глубже, и Лёша почувствовал, насколько раскалено горло Петра Степановича… Через несколько стонов и криков удовольствия от инженера Петруша тихонько, слабенько стонет, вызывая мягкую вибрацию по органу, доводя начатое дело до конца, как, собственно, и привык делать во всём. После всего этого Верховенский опустил руки на живот и грудь Алёшеньки, начиная с любовью ласкать его, а потом опустился к солнечному сплетению и оставил там лёгкий, мягкий, полный чувства поцелуй, расцеловывая далее грудь, в которой билось такое нежное любимое Верховенским сердце. — Пётр Степанович… Петруша… Я так давно обожал тебя, всё время… Ты так хорош, так прекрасен… Я так хочу тебя расцеловать, Петруша… Хорошенький. Верховенский с ухмылкою скинул с себя пиджак, расстегнул рубашку и положил руку Кириллова себе на грудь, аккуратно проводя ею по рёбрам и закрывая глаза от удовольствия чувствовать тепло этой руки. Алексей вдруг сам начал гладить и целовать Петрушу и в какой-то момент опускает руки на ягодицы. После рука Алексея Нилыча медленно ложится к пуговице штанов и расстёгивает её, затем обе руки быстренько стягивают их. И (эво какая удача) прямо вместе с нижним бельем. Пётр Степанович удивлённо вздохнул и почти выпучил глаза. А потом вдруг как бы опомнился и, проходясь рукой совсем-совсем мягко по солнечному сплетению, так сказать, ненавязчиво щекоча, шепнул: — А теперича, когда всё справедливо, ложись-ка ты, милый мой, на животик. Да-да, вот так… — Чёрт, снова так неловко и… Страшно… Le cœur s'arrête…¹ — О, сердечко моё славное, не стоит так уж переживать. Je promets d'être très prudent et affectueux, mon Alex.² Ну что ты глаза-то зажмурил? — и вдруг он проводит самыми кончиками пальцев вверх по пояснице, между лопаток и снова вниз, к пояснице. Кириллов расправлял плечи, сжимая лопатками настолько щекочащие пальцы, усмехался и оборачивался на того, кто теперь так ласково глядел на него. С ума сойти можно было, видя Алексея Нилыча, такого непокорного, волевого и страстного в идеях до помешательства, лежащим обанажённым в кровати спиной к Верховенскому, жмурящим глазки от смущения и волнения. Внезапное резкое движение и странное ощущение где-то внизу вырвало из Кириллова удивлённый стон, рационально переделанный Алексеем в кашель. Усмешка Верховенского заставила его смущённо кашлянуть. Инженер открыл глаза, почувствовал, как рука Петра Степановича скользит вверх по спине и шёпотом спросил: — Пётр Степанович, Вы. Я угадал Ваше намерение с самого начала… Ну чего остановились? Двигайся дальше, не робей. Так, стой, не хочу, не могу. Я ещё отдышаться, отдышаться хочу! Не могу я продолжать без продыха! Я весь в поту, на взводе! — Ну не истери, Лёш! Даже в такую минуту ты умудряешься поистерить. Вон как сердечко славное твоё забилось. Спокойно, милый, спокойно. Нужно отдышаться, прийти в норму и потом уж продолжить. Успокойся. Пока Верховенский говорил, Алексей Нилыч постепенно пришёл в норму и тихонько проговорил, сменив далее стеснительный шёпот недовольным тоном, сопровождавшимся вздохами, напоминавшими стон: — Милый мой Петенька, прошу, двигайся. И как можно быстрее и грубее. Блять, я даже боюсь шептать… Я не сойду с ума, просто играй со мной. Я уж с готовностью проиграю тебе всё своё тело, если уже не проиграл… Ну чего выслушиваешь?! Я уже не прошу, умоляю двигаться, чёрт возьми… Требую! — Ну что ты так легко выходишь из себя? Сразу грубо я действовать не хочу и не стану, потому что ты можешь и заплакать. Постепенно подогрею, так сказать, тебя, подготовлю и только потом начну разжигать огонь. Итак, я начинаю, Алексей Нилыч. Приготовьтесь. За этими словами последовал мягкий, аккуратный толчок в тело Алексея, сопровождённый тихим шлепком кожи о кожу. Кириллов то ли восхищённо ахнул, то ли усмехнулся, закрыв глаза и удовлетворённо вздыхая. Всё-таки нежность ему нравилась и даже очень. Алексей любит эту нежность от Верховенского. Ещё несколько последовательных нежных толчков всё с теми же шлепками заставили Кириллова протяжно и тихо простонать. Алёша закатывает глаза, чувствуя, как его гладят по затылку, поощряя, как собачку. Ладонь Кириллова вдруг легла на руку Петра Степановича, а сам Алексей шепнул: — Я твой… Весь твой навек… Я обожаю тебя, мой славный… — Ах, какой ты хорошенький, как щеночек совсем маленький, Алёша… Ещё пара толчков и с каждым буду наращивать темп. Начну действовать грубо, раз уж так упрашиваешь… — Мне и самому охота посмотреть, на что ты способен, Верховенский… Начал Пётр Степанович с тех же нежных толчков. Далее с каждым разом он постепенно наращивал темп, давая Кириллову понемногу привыкнуть. Шлепки кожи о кожу постепенно становились всё громче и сильнее. Вместе с ними и стоны были всё протяжнее и сладостнее. Несколько раз Алексей Нилыч выстанывал слово «хорош», означавшее не желание прекратить, а ласкающее всё тело и душу восхищение Верховенским… Молодой человек буквально кричал от удовольствия, то и дело закрывая и закатывая глаза…

(Небольшое сокращение. Надеюсь, никто не против.)

Кириллов лежит в кровати на спине, то закрывая, то открывая глаза и стараясь отдышаться от сильного прилива наслаждения, пока Верховенский одевается. Как только революционер покончил со своей одеждой он раскрыл занавески на всех окнах, впуская солнце, что сегодня очень сильно припекало. — Что ты делаешь, Петруша?.. Петенька, я… Всё ещё не могу отдышаться, потому и нагой. — Тебе помочь, Лёш? — Если хочешь… Верховенский, захватив с собой висевшие на стуле штаны, рубашку и жилет Алексея, присел на кровать рядом с инженером. — А теперь вставай, Алёшенька, одевайся и можем сходить прогуляться по майским улицам города… Уверен, ты переменил намерение. — Переменил, — с лукавой улыбкой, показывавшей милые Верховенскому ямочки на щёчках, проговорил Кириллов и сел на постели, взяв у Верховенского рубашку. После Пётр Степанович с любезностию, такой, какой никогда прежде ещё не выказывал, помог Алексею с жилетом, нижним бельём и штанами. — Вот так. Молодец ты, Лёша. И при том прекраснейший ты человек. Я даже не хочу сейчас думать ни про Лизу, ни про Шатова, ни про что! Просто быть рядом с тобой.