Записки

Летящий в лицо снег перекрывал взор. Трафальгар от этого только сильнее морщился, стискивая верёвки мешков. Они драли и царапали дубевшие, покрасневшие пальцы, но он упёрто нёс их дальше. Впереди замелькали тени, пока наконец не возникли первые очертания трущоб. Зима настигла их так же резко и неожиданно, как и всегда прежде. Ло только щёлкнул языком, выпинывая первую попавшуюся дверь: хлипкие замки не способны выдержать какой-либо нагрузки. Кто-то внутри испуганно завизжал, но сам он только скинул ношу на пол, быстро захлопывая вход — снег успел замести порог, отчего удалось это с некоторым усилием. Парень устало потёр глаза, растапливая заледенелые ресницы, разогревая красные и болящие щёки. Мир перед ним тёмный. Слабый свет падал из крохотного, обмызганного и стресканного окошка. А за ним белым-бело, и будто мелкая рыба, снежинки на секунду прилипали к стеклу. Ватер потрогал лёд, проверяя, насколько быстро тает. Позади послышалось копошение, и он развернулся к нему лицом: какой-то широкий мужчина держал топор в руках, обращённый, увы и ах, к нему. Ло возвёл глаза к дырявому потолку. Вот и проблема. **** Множественные механизмы пыхтели, стрекотали, двигаясь в своём очаровательном темпе — Луффи никак иначе не мог считать. Все шестерёнки соприкасались своими лапками, двигая внутри себя каждую деталь, а дым толкал поршни, поднимая и опуская, заставляя всю конструкцию дрожать и нагреваться. Монки радостно выдохнул, улыбаясь, тыкая пальцем в самодельный двигатель. Если его чуть расширить, увеличить количество испаряемой влаги для поднятия давления внутри цилиндра, поддать мощности и повторить всё это раз так двадцать — можно будет улететь ввысь, к небесам, где гордо возвышается над всеми смертными Солнце. Он мечтательно поднял глаза на свой каменный потолочище, замаранном в масле и гари — несколько раз у него бывали взрывы котлов. Вот бы ему латунные… Но нет, он едва отыскал алюминий на свалке, куда уж там и до цинковых. И что-нибудь сделать со скоростью работы поршня, а то он двигается едва ли быстрее подбитой собаки.  Он утёр липкий и горячий пот со лба, складывая замасленные перчатки на тумбу. У него жарко, как в бане, возможно из-за внутреннего котла. Снаружи мечется буря диким войлоком, заставляя стены скрипеть. Луффи топил новую порцию снега для следующего литья, да и попить бы чаю. Интересно, как там ребята? Не мёрзнут ли… К его неожиданности, одно из окон распахнулось, а из него вывалилась куртка с ногами — явно человек ведь — два мешка, привязанных к рукам незнакомца плотными верёвками. Снаружи послышались выстрелы, вьюга залетела, дыша мерзлотой в лицо. Человек, распластавшийся по полу, что-то промычал под своим меховым капюшоном, но Луффи уже перешагивал через него, дабы закрыть окно.  Как только створки соприкоснулись, перестало так явно завывать, пропал весь шум — отчего на мгновение показалось, что он оглох, и только бьющееся в судорогах устройство помогало вернуться к реальности. Луффи прошёл вглубь своей мастерской, оказываясь подле механизма и выжидающе наблюдая за трепыхающимися ногами в оранжевых штанах. На всякий случай он подобрал гаечный ключ, крепко сжимая в запотевшей ладони.  Неизвестный грузно поднялся: были заметны вялость и бессилие, сопровождающиеся кряхтением. Голова завертелась, но из-за меха, ожидаемо, тот мало что мог распознать. Луффи хохотнул, наконец осознавая, что перед ним — парень с весьма знакомым лицом. Тот самый проблемный и странный тип из заведения, в котором раньше ему доводилось ошиваться. О нём ходило много слухов, но толком ничего не плавало, да и сам он не интересовался настолько, чтобы больше узнавать конкретики о каком-то типе.  — Вот так встреча! — Монки протянул свою загаженную ладонь, чтобы помочь встать. Его знакомый был весь бледен и подрагивал, не находя точки опоры. — Я — Луффи! Живу здесь. Ты так внезапно ворвался, погоня что ль? — Тебе-то какое дело? — отмахнулся парень, поднимаясь своими усилиями. Обладатель соломенной шляпы нахмурился, оставаясь недовольным таким резким отказом. — Где выход? Мне нужно отсюда убраться, как можно скорее. — Да проваливай! — погорячился он, вскидывая руки в негодовании. — Выход тут же, за дверью.  — Ага, — бросил убегающий, вскоре скрываясь с поля зрения.  Луффи мог слышать лай собак, обходящий его хижину. Серьёзная тема, и чего только мог учудить этот ненормальный? Монки было просто интересно.  **** Играла лёгкая шарманка, закручивающаяся спиралями перед глазами. Луффи сонливо моргнул, смотря в свой стакан. На дне блестела тарелочка с пахучей дрянью, и кто бы знал, что тут наливали конкретно — в любом случае всё равно. Шляпник вяло следил за приходящими и уходящими людьми, сменявшими друг друга на стульях. Один он сидел за стойкой, качая запачкавшимися кедами между длиннющими ножками. Прислушивался к какофонии, не разбирая слов. И смотрел на дальний столик в тенистом углу, где человек сидел даже дольше его.  Тот парень раскидал по всему столу инструменты, а под рукой стоял одинокий, всё ещё наполовину полный бокал с каким-то коктейлем. Вообще, видя его в меню, Луффи мог смело сказать: основа этого напитка давно уже простая вода из снега. Среди всех мелких вещиц, Инженер мог углядеть полусферы. Зелёные, с какими-то мазками краски поверх. Кажется, улыбающиеся смайлики, озорно жмурящиеся в своей проделке. По телевизору шипели чёрно-белые линии, рассказывающие о серии подрывов главной стены.  А жёлтые лица всё улыбались ему, и Монки понимал, что делать гранаты у всех на виду — затея для человека с больной головой. Тот старательно высыпал реагенты в колбочки и мешочки, иногда поднимая отвёртку, высовывал язык. После приподнимался, утирал пот со лба, садился за покраску. Луффи потряс головой, представляя, насколько сложно это — добывать взрывчатое вещество в их дни, если даже алюминия кот наплакал. Ещё и в пору дополнительных проверок и строгой охраны.  По висящему телевизору шли серые помехи, он шипел змеёй, пытаясь передавать новости:  Был подорван правый берег, несколько зданий провалились под воду. Ущерб оценивают в три миллиона — двенадцать человек мертвы, двадцать без вести пропали, трое раненых. Караул будет пущен смотреть трущобы на наличие преступников, нет сомнений, что угроза исходит оттуда— У проблемного под веками висят мешки — такие есть у всех, но настолько болезненных стоило ещё и отыскать. Может, у него похожие. В последние ночи тяжело уснуть под ансамбль псов и залпов. В зеркало пока настроения смотреть не было, Шляпник просто тёр под глазами, ощущая мягкость и лёгкую приятность. Жмурился, устало зевая и отодвигая стакан к опасному краю.  Вся сонливость сползла, стоило оборудованию полететь в разные стороны от широкого взмаха руки. То, как оторопел и побледнел подрыватель смутило Монки больше всего. Взлетать на воздух вместе с этой помойкой в никакие планы не входило. Он нахмурился, пытаясь встать со своего места, когда как пакетики уже спикировали на грязный пол. Ло и Луффи зажмурились, ожидая худшего. Но пока ничего не горело в пламени.  Шляпник медленно открыл глаза, смотря на то, как до террориста допытывались, тяня за ворот вверх. Тот всё ещё удивлённо таращился на человека, слабо понимая, что к чему. Бесцельно махал руками, пытаясь донести хоть до кого-то, что пакетики весьма опасны, как и уже готовые боевые элементы. Инженер наконец смог оттолкнуться, уходя от барной стойки, опрокидывая свой бокал — тот грохнулся и покатился, оставшись лишь чудом целым. Или не чудом — пластик же, а не горный хрусталь. Луффи упал на колени, начиная собирать мешки, иногда промахиваясь ладонью: перед глазами дощатый пол плыл, перекатывался волнами, вызывая только чувство тошноты. Ло продолжали трясти на согнутых локтях, со злостью требуя чего-то. Монки не прислушивался, больше одной задачи его мозг не вывозил.  Владелец заведения спохватился, подбирая из-за стола оружие. Раздавались вопли со всех сторон, разгром оглушал, ставил в тупик. Луффи, не найдя больше взрывчатки, неожиданно для себя замер, чувствуя спиной отрезвляющее дуновение холодной зимы. Стало горько и кисло на языке, оборачиваться не хотелось, пока собаки осторожно стучали когтями, приближаясь. Он дурак, круглый притом. Засовывать по карманам порох, как хлеб при революции, было высшей степенью его дурости, изредка проявляющейся в дикой натуре. Неназванный знакомый валялся на полу рядышком, а от взгляда на него на мгновение помутило: наглая, безнаказанная ухмылка, дерзкая, как пуля. Пролетевшая лишь левее чужой бакенбарды. Смуглый, мокрый нос ткнулся в щёку — частое дыхание, обнюхивание. Тепло и в то же время холод, исходящие парами от кожи псины путали сознание. Его схватил страх, рваный и яркий, земля под ногами сгустилась до слякоти. На него стали лаять, оглушая. Зубы перед лицом клацнули, едва не задевая кончик носа, но в этот самый момент его дёрнули назад. Луффи стремился подняться на ноги, но оно никак не выходило — висел на руках другого человека, вытирая пятками подошв пол. Его вздёрнули ещё раз, отчего шею порезало горлом одежды. Он впопыхах и из последних сил поймал равновесие, наконец вставая: собака уже кинулась, разинув пасть. Кое-как развернувшись и врезавшись в широкую грудь, Луффи испугался удара в спину. Чужие когти вошли в ткань куртки, он почувствовал тяжесть лап. Другие псины вырывались из цепей, и Монки зажмурился, в страхе поджимая пальцы ног. Человек схватил его за плечи, перетащил вбок и толкнул к выходу — раздался писк.  Мозги догнали действия, только когда раздался оглушительный хохот. Сначала он удивлённо закрутил головой, пытаясь найти источник, а после ошарашенно закрыл мокрой и грязной ладонью рот. Что за резвость! Что за бесстыдство!  И всё-таки, хорошо на улице зимой, когда можно, подбежав поближе к стене, спрятаться в куче снега. Собаки не лезут сюда, охрана не жалует ковыряться близ них, тут тихо и почти безлюдно. Карманы оттягивал порох, Монки пощупал его на проверку, осторожно. Липкие ладони с коричневыми размытыми полосами он отстирал в снегу, делая его землистым. Рядом лежал человек, так же бесстыдно заливающийся смехом, сжимавший в розовом кулаке мешок. Его зубы кусали серое небо над ними, нос стремился вверх горой, красной, как закат. Глаза блестели озорными нотками жёлтого. От него удалялся пар. Красивое и аккуратное лицо, так неподходящее улице. Светлая и неловкая улыбка, схожая на приступ детской радости.  Когда-то Луффи слышал: Чувства, возникающие в одном человеке, отзываются сочувствием от другого, так как оно мыслимо природой и поддерживается воображением, согласованностью с внутренними чувствами другого, сходным по себе с чувствами первого. И если в одном возникает радость, она тут же подхватывается другими, разделяемая только в случае, если и другие радуются схоже и согласны с поднятой в вопросе радостью сначала, потому как они могут поставить себя в его положение и представить, как могут радоваться они.  И, вероятно, это было сейчас. Он восхищённо глядел в глаза напротив, а те на него. Они, как казалось обоим, одинаково улыбались. На минуту стало абсолютно тихо, оглушительно, до писка в ушах. Казалось, они умерли. Казалось, что слишком счастливы, чтобы оно — было счастьем.  — Как тебя зовут хоть? — задал первым подрыватель, грузно отнимая спину с подтаявших снегов. Его полугрустный, непонятный, мутный взгляд обратился к нему.  — Луффи. Монки Д. Луффи, я мечтаю улететь отсюда в небо с друзьями, — с улыбкой промямлил он, не ощущая языка. — Луффи… — смотрелось так, будто тот пробовал имя на вкус, покусывая губу и всё причмокивая. — А я Трафальгар. Можно просто Ло. — Хорошо, Торао, — хихикнул Шляпник, взирая наверх, к неприветственному небу. Погода не для взлётов.  Дверь за ними глухо шмякнулась, Инженер скинул куртку на пол, не утруждая себя цеплять ушко за крючок. Ло, напротив, сделал как нужно, даже слегка оттряхивая пушистый ворот.  — Я поставлю чай, садись пока, — прогудел Монки, едва слышимый за звяканьем посуды. — Располагайся, как хочешь. — Спать хочу, — раздалось из-под сложенных в горку рук. Его гость разлёгся пластом за столом. — У тебя где кровать? — Сначала хоть попил бы чай, — буркнул Луффи, недовольно хмурясь. — Для чего я воду кипятиться поставил?  — Не знаю, я не просил, — на последнем слове Трафальгар широко зевнул, вытирая выступившие слёзы, — но если настаиваешь на чай, то тащи паёк.  — Ты наглый.  — А ты мягкий, — Монки подавился воздухом, с возмущением оборачиваясь на нахально ухмыляющегося Ло. — Верни взрывчатку.  — Сначала волшебное слово, — Шляпник стрельнул укоризненным взглядом, разливая дымящийся кипяток по стаканам, жестяным. Которыми с лёгкостью можно было и убить. — И я подумаю над твоим предложением. — Ой, не выделывайся, просто отдай. И так понятно, что ты у нас горе-спаситель.  — Никакой я не спаситель, я не хотел подорваться со всеми к чертям собачьим, — насупился Инженер, ставя перед гостем воду. — Как ты вообще додумался этой дичью страдать в общей забегаловке?  — Меня удивляет больше то, что ты не пытаешься сдать меня властям, — хмыкнул террорист, осматривая посудину: верно рассудил, убить можно. Они делят один мозг на двоих. — Нет у меня лаборатории для изготовления гранат. — А что за дядь пытался тебя прикончить? — Монки казалось, что либо собиратель долгов, либо личное. Такой Торао мог взбесить самого непробиваемого одним лишь только существованием в мире. — Можешь не отвечать, я понял, — вздохнул он, поправляя сырую чёлку.  — Сходишь со мной в баню этим вечером? Мне завтра надо быть чистеньким. — Мне кажется, ты не меняешь даже трусы, — пожал плечами Инженер, соглашаясь. Тем более, ему тоже давно стоило — пот приклеился плёнкой, перемешанный с машинным маслом и грязью. Кипяток отдавал железом на языке, как и в желудке, и ощущался приятной тяжестью. Чая достаточно, чтобы не чувствовать себя дворнягой, оставленной на краю дороги смеха ради. В следующий раз он раскошелится на паёк.  Если следующий раз наступит.  Они плотно закрывали все окна, придвинули тяжеленный двигатель к двери, запирая. Выключили свет, временно полагаясь на многоразовые свечи — только фитиль и меняй — смотрели за популяцией крыс и тараканов, выходящих наружу. Луффи не так переживал за внешнюю угрозу, как за то, что за его спиной лежал почти незнакомец. Когда тот особенно глубоко дышал, их позвоночники на мгновение соприкасались, доставляя дискомфорт. От них воняло — притом, на одинаковом уровне. Пускай запахи и отличались, их нельзя было назвать тошнотворными, но и приятностью не выделялись. Душок от скорого душа почти целиком развеялся, стоило им добраться через сугробы и собак домой. Заново вспотевшие в куртках и кофтах, они расположились в одной постели, не разделяя желания спать с другими видами этого глухого края. Но сон не приходил, оставаясь непостижимой и желанной надеждой. Первым сдался Монки, не владевший большим терпением: — А что у тебя завтра? — шёпотом раздалось на весь шалашик, пугая крыс. — Сделка, благодаря которой я хочу попытать удачу вернуться туда, откуда родом, — легко ответил Ло, двигая плечами.  Они смотрели на разное. Луффи на полчища живых обитателей, на кухонный стол, дверь и свой двигатель, блестящий осколками в слабом освещении из дыр в потолку. Небо чистое, по-видимому. И там полно звёзд. И как он не заметил по пути?  Ло на стену, чувствуя исходящий от неё холод. На самом деле, он почти ничего не видел, а потому медленно щупал, находя микротрещины, впадины и облупи.  — Понятно, — медленно промычал Механик, не понимая, что именно имел в виду его собеседник. — Ты не понял, — подчеркнул он, вздыхая. От этого его спина вогнулась, позволяя Луффи придвинуться ближе: ещё немного, и он свалился бы с постели. — Я из тех, что за стеной. Был. Когда-то давно. Там светло, знаешь? И на улицах пахнет пареной кукурузой. Кукуруза — это штука в початках, она жёлтая и зернистая, у вас из неё только алкоголь за бешеные цены сдают на чёрном рынке. Она сладкая и застревает между зубами. А ещё у меня где-то там осталась младшая, мне нужно её найти.  Луффи почувствовал себя сначала плохо — он в одной кровати с одним из них. Потом стало ещё хуже — проснулся голод от упоминания, вроде как, пищи. О Боги, если такие есть, он так голоден. А еды не было. Стояла зима.  Но младшая. Сестра, видимо. Монки прикрыл глаза, давая себе расслабиться. За ним не просто человек из-за стены, за ним находится чей-то старший брат. Вспоминались лица его двух дурных и бесшабашных. Не без улыбки, разумеется. — И ты взрываешь их? Серьёзно?  — мягко усмехнулся он, пихая локтём в чужой бок. — Привлекаешь внимания много, нарочно же, да? — Не держи зла, но эти падлы меня бесят, — мужчина перевернулся на спину, заставляя Луффи лечь на него, чтобы не упасть. — Ведут себя, как придурки. Держат здесь людей, как собственных рабов! Мне это не нравилось. И я здесь. — Ты тоже не ягодка, знаешь.  Всё-таки теперь понятно, откуда у того такой противный характер. Чему ещё быть, если ты с того света? На утро они хлебнули ещё кипятка. Луффи угостил даже кусками зачерствевшего хлеба, праздно приговаривая истину их поля: завтрак — самый важный приём пищи. Ло угукал, с неохотой глотая крошки. Ему, откровенно, было непривычно есть с утра, сразу после сна.  Вода в тазу с гулом расходилась кругами. Трафальгар умывался, вытирая грубыми ладонями запёкшееся лицо. Он смертельно устал, кое-как поднялся: ночью было ужасно холодно. Утром холодно. И гордость билась на мелкие осколки от одного только осознания, что ему приходилось бесстыдно оборачиваться змеиным поясом вокруг Монки Д. Луффи, дабы просто не околеть. И странно было то, что тому было срать — он без одеяла ощущался бесконечной грелкой, горячей, словно угли.  Сегодня всё должно будет в кои-то веки закончиться. Подвязавшийся за ним Инженер конкретно мешал, но Ло не хватило сил его отогнать. Нужно было торопиться, а тот что-то трепался, не прекращая, и вызывая путаницу.  Ло надо убить гада Дофламинго любой ценой. За всё, что тот сделал.  Он не планировал забирать жизнь того, кто с этим никак не был связан.  Возможно, ему не стоило задаваться собственной совестью, когда было уже так поздно. Они шли к стенам. Здесь, несмотря на рухнувший в точке снег, была высокая трава, светило знойное солнце. Ло скинул куртку на полпути, спрятав под камень. Так же поступил и Шляпа.  А камней было много: части обвалившихся домов со времён войны, останки людей и животных; мёртвая земля, покрывающаяся лишь растениями да насекомыми. Луффи с жадностью смотрел на округу, глубоко вдыхая запах травы и кустарников. Где-то росли кусты с яркими ягодками, но не было времени останавливаться. Под ногами иногда встречались мини-ручейки — чистая, ключевая вода. Вокруг и под ней стелился мох, светясь капельками на солнце. Иногда на нём виднелись вытянувшиеся коричневые ниточки.  Летали стрекозы маленькими самолётиками, вовсе не такими страшными, как те, что проносятся над крышами трущоб по ночам. Из обломков торчали ржавые железные прутья, на которые Ло указывал пальцами, как и на доски с гвоздями. Выбитые окна в тёмных, обветшалых домах зазывали к себе скрытыми временами и историями. В них он заглядывался больше всего, представляя себе в них жизнь, которая кипела однажды. Тут, вероятно, была семья из четырёх человек, счастливая, с собакой, вероятно. А тут жил одинокий олигарх с огромными деньгами и проститутками. А здесь снимал аренду какой-нибудь полувзрослый человек. Перед глазами глухие окна и разрушенные судьбы восставали из мёртвых и снова начинали светить живым светом. Но Трафальгар неумолимо двигался дальше, и картинку каждый раз приходилось пересоздавать. Вскоре они дошли до них. До стен. Иначе говоря: лабиринта. Чёрная, плачевно известная, как зона отчуждения. Тут была самая высокая преступность любого рода, и жили самые отчаянные люди. Монки удивлённо наблюдал за тем, как уверенно шагнул в этот совсем иной мир Ло, с высоко вздёрнутым подбородком. — Не бойся, ни один человек не рискнёт со мной ссориться. Тут каждый мне чем-то да обязан, — Трафальгар свято верил в свои слова, лишь на всякий случай придерживая нож в кармане.  Стены были расписаны грязно, вульгарно, ярко. Луффи едва понимал написанное: разные языки, формы, возраст изображения. Что-то явно писано кровью, что-то никудышной краской. Узкие и тёмные коридоры протягивались всё вперёд, иногда отходящие в одну из двух сторон. Прямые, ровные, отвратительные. Тут мимо них проходили люди в капюшонах, что молча кивали им, оказывая некоторую форму уважения. Пиротехник кивал в ответ, продолжая расхаживать, как у себя дома. Знающе. А может, его характер столь омерзителен из-за этого? Луффи шагал за ним, прислушиваясь к эху. Тут иногда звучали выстрелы, крики, вопли и плач. Иногда стены тряслись, встревоженные взрывом, чей тёплый след проносился мимо них, затрагивая лишь голые участки кожи. Было страшно: а вдруг что-то прилетит и к ним? Вышли они, к неожиданности, в очень людном месте. Дверь открылась с тяжким трудом: словно приклеенная с другой стороны магнитом.  Пол выложен белой плиткой, с потолка светили яркие лампы, создавая будто дневной свет, но более мягкий. Были торговые точки: яркие, пышные, выделяющиеся. У Луффи от разнообразия закружилась голова, отчего ему едва удавалось держать равновесие.  — Впервые в торговом центре, а? — со смягчённой улыбкой спросил Ло, беря его под локоть. — Дыши ровнее. Не выделяйся, мы здесь свои.  — Торговый центр? Это не похоже на рынок… Тут так странно пахнет! — он заткнул себе нос, пугаясь спонтанных, ярких ароматов. — Обычный парфюм. Наберись терпения, мы выйдем отсюда на улицу.  Громко, пышно, ясно. Луффи впервые был так напуган оживлённостью места: ему нравились ярмарки и сходки, игры. Но это что-то другое. Иной уровень. — Пиздец… Оно такое… Огромное… — Монки тыкал пальцем в каждое из зданий. Верхушки «Торгового центра» он даже не был способен разглядеть с низа. — Торао, что это? — Ты же вроде механик, — нахмурился мужчина, придерживая его за руку, чтобы не убежал на волне взволнованности, — автомобиль. Просто гонщик тупой, ещё и трубу себе вставил.  —Торао, я хочу себе такое, — потянул за рукав он, с собачьей жалостью заглядывая в глаза. — Как его получить? — Много заработать.  Луффи непонятливо взглянул на странный, большой мир. За стенами всё это время было это? Не то, что представлял он с ребятами, лёжа на песке. Совсем не это, хотя с ощутимыми сходствами, чувствами. Масштабное. Величавое. Тут толпы людей в яркой, хорошей одежде. Ло чертыхнулся, хватая его за ладонь, возвращая в холодные стены здания. — Ты в майке этой! Так никто не ходит, середина осени, чёрт, — Трафальгар с опаской оглядывался на охранников, заходя за первые странные белые штуки. Монки ослепили лампы, он зажмурился, прижимаясь к единственной опоре — Ло — со спины, пытаясь спрятаться. — Ты похож на сорок четыре. Пошли, возьмём тебе чего-нибудь, — Шляпника бесцеремонно повели куда-то к красным покрывалам, пытаясь запихнуть за ширму. — Ну что ты приклеился, а? Как ребёнок, ей богу.  — Что ты делаешь? — не выдержав, вскрикнул Инженер, отталкиваясь. Однако Трафальгар задержал его, прижимая висок к виску. — Будь тише, — шикнул он, шёпотом прыская в ухо, которое вмиг покраснело и зачесалось. Монки зажмурился, почти не вслушиваясь. — Стой тут и никуда не ходи без меня. Я принесу одежду, более подходящую. Только посмей создать мне проблем! Луффи пустыми глазами провожал удаляющуюся в спешке спину. Вообще, это многое объясняло. Редко когда встретишь человека в оранжевых джинсах на их земле. Яркие цвета, чтобы не привлекать внимания — это так устроен мир за стеной?  Перед взором предстали футболки, шорты, штаны, кофты, рубашки — закружилась голова. Лёгкий, рассеянный свет не помогал сосредоточиться, сбивая прицел. На чём-то был витиеватый узор, на другом целая картинка. Всё пахло свежей фабрикой, диковинной, до удивления приятно — не запах помоев или сырости, что кружило на рыночной площади или помойке. А нечто новое, свежее. Луффи потратил первые минуты просто на то, чтобы набраться новыми ароматами. А потом шторку задвинул Ло, и пришлось поторопиться. — Ты во всём выглядишь свойски, — кивнул мужчина, походу, оставаясь довольным. Монки тоже сиял довольством, которое редко встретишь в обыденной жизни. Сиял ярко, по-детски солнечно. До того, что Трафальгар поторопился изъять выбранные вещи и удалиться. — Я покупаю. Жди здесь. Теперь Луффи вышагивал с гордостью по улице, увлечённо рассматривая принт на футболке размером больше. Она висела на нём мёртвой тряпицей, но он действительно вписывался в окружение: таких, как Луффи, было много.  Трафальгар шёл с ним под ручку, оглядываясь чаще другого: даже Луффи стал думать, что тот слишком подозрительный тип. Поэтому, дёрнув за ухо с серьгой, Шляпник заставил того перестать вертеть головой, как вертолёт лопастями. — Тут пахнет едой, — констатировал факт Инженер, пытаясь принюхаться. — Давай поедим, у тебя же деньги есть! — Это не помешало бы, — слишком мягко согласился подрывник. У обоих вместо животов были впадины.  Жуя какое-то мясо в тесте, Монки причмокивал, с аппетитом облизывая пальцы и губы. Рядом вышагивал Трафальгар, жующий что-то белое.  — А что это? — поинтересовался он, тянясь за тем, чтобы надкусить. — Онигири, — но Ло лишь увёл руку выше, не позволяя этого. Луффи нахмурился, но промолчал. На время. — Я тебе один из последних кусочков хлеба отдал, а ты!  Трафальгар тяжело вздохнул, проклиная свой импульсивный поступок. Ну и зачем здесь этот недоумок лопоухий, на которого только и тратишь деньги да терпишь глупые выходки. Но уронив глаза, снова смотря на это светлое лицо, почему-то вопрос решился сам собой. Оторвав от души недоеденную еду, он пихнул её в обиженное лицо. — А, кстати, куда мы? — спросил Шляпник, облизываясь. Такая нечистоплотность подбешивала диверсанта. — Мы? Я тебя оставлю на детской площадке играть, — пожал плечами Ло с усмешкой. Слабой и наигранной. — Потом приду, заберу. Вот на этой.  Взрывотехник указал пальцем в сторону, где Луффи увидел пространство, усыпанное деревянными пластинками. Влажные, тёмные. Пахнущие странно-приятно, скипидаром и лаком. Возвышалась удивительная постройка, на которую Монки вскочил, почти обезумев. Цветастые щитки с блестящей в вечернем свете краской были довольно скользкими, но он успел ухватиться за более ребристый уголок. Дети разбежались от него с криками, пока он, хихикая и улыбаясь, придерживал шляпу. Его макушка упиралась в потолок, поля поджимались внутрь, соломой царапая щёки, но он нагло продолжал идти вглубь. Ло, смотря на это всё со стороны, только ковырялся в карманах джинс, собирая мелкий мусор и песок. Всё остро врезалось в сознание. Возможно, это его последний день.  Трафальгар жадно следил за окружением: внимал солнечному свету и лёгкому ветерку, прислушивался к детскому балагану, разговорам взрослых, птичьему щебету. Впитывал в себя, как губка. Запахи, цвета, мгновения. Пробежавшая мимо шатенка с двумя косичками заставила брови нахмуриться, а глаза загрустить.  Его младшей сестры нет. Подрывник устало сомкнул веки, позволяя своим волосам разметаться по лбу. Вдохнул свежий трепет воздуха, наполненный влагой. А может, от накативших чувств, ему заложило нос?  Он правда скучал. Невероятно. Осталось лишь закончить дело: обратиться к наглой птице, подорвать всю его резиденцию вместе с ним, лишить права на что-либо. А потом, вероятно, быть заваленным обломками. Звучало на удивление грустно.  Улететь из дыры в небо? Красивая, крысиная мечта. Мелочная, как ржавая копейка, затерявшаяся в особо старых куртках. Пахнущая пылью, копотью и… И свободой.  Ло сморгнул влагу, пряча глаза в ладони. Ему стоило поторопиться. Ему впервые за столько лет хотелось передумать, изменить что-то в выбранном пути. Прямо сейчас отбросить обиду и ненависть, дать позволить себе вздохнуть без перекрывающего горло кома. Если поторопиться, он ещё успеет доделать начатое, не падая в мыслительную дыру сомнений и желаний. Он так близок. И к чему вообще стоять? Трафальгар вытянул ногу, ступив вперёд. Его мысль не поспела за действием, и из-за этого мужчина впал в смятение, удивлённо осматривая стопченный под собой кустик. Развернулся, поспешил скрыться в ближайшей подворотне, где стены были забрызганы краской и пахли, словно кошачий лоток. Газетами был выстлан пол, мусором, падалью. Вскоре стихли все звуки жизни в городе: моторы автомобилей, детские крики, разговоры. Луффи висел вверх ногами на балке, махая ладошками как детям, так и взрослым, смотрящих с явным негодованием. Тепло кружило голову, под голыми коленями собирался липкий пот, ладони чесались от раздражения возникающих мозолей и лёгкие горели от смеха. Детская площадка была до боли весёлым местом!  Только он чего-то не видел Торао. Несколько секунд назад стоял тут, около лавочек, наблюдал за ним с улыбкой, подкрепляющей озорство. А теперь словно не было человека! Монки соскочил, приземляясь спиной на твёрдый щебень под испуганные крики людей. Поднялся, отряхнулся и подошёл к месту, где до этого стоял напарник. Отпечатки подошв уходили куда-то вбок  — Шляпник повернул голову по тому направлению, хмурясь от неожиданности. И что Торао хотел этим добиться? Ушёл в одного — как и говорил, но всё же — оставив его среди детей! Это ущемляло отчасти, вызывало спутанные чувства. Что будет, если он последует за ним?  К шлёпанцам прилипала грязь, её он оттирал об бордюр, преследуя такой же грязный след. Когда он пропал окончательно, Луффи стал расспрашивать случайных людей, мечась из стороны в сторону. Об него спотыкались. На него ругались. Монки продолжал, не видя перед собой ничего, пока наконец не ощутил бодрящий холодок на плечах. Поднялся ветер, было уже темно. Ярко светили фонари кругляшками на плите. Неба было не видать, где-то блекло висела Луна. Шляпник набрал воздух через нос, прикрывая веки. Ему стоило остановиться и успокоиться. Толпы людей поредели, но не исчезли до конца, как оно бывает там, за стеной. Шляпа ощущал себя странно, не в своей тарелке, словно он призрак — потерянная душа, скитающаяся по миру, которому он не принадлежит. Всё перед глазами мазалось, и где тут Торао? Где человек, в чьих глазах был найден знакомый блеск? Мечта, отчаянная и громкая, сверкающая звёздами, переливающаяся стремлениями и страхами.  Он не верил, что Торао хотел вернуться жить сюда — его взгляд блек на фоне зданий и живых дорог, но горел ярким пламенем среди снега и разрухи. Ло не выглядел жаждущим спокойствия или мира, совсем обратное: анархии и хаоса. Монки видел в нём ту искру, что особенно нравилась в людях.  Прикусив губу и оглядевшись, он также подумал и о том, что она больно тихая.  Перед глазами прогремел взрыв. Волна горячего воздуха с кислыми нотками ударила в лицо, развевая волосы по щекам и лбу. Они щекотали его. И Луффи нёсся, широко расставляя ноги, ударяясь пятками о влажный асфальт. Холодный и отчуждённый. А на него бегут люди, толкаясь и пихаясь, в страхе игнорирующие окружение.  Огненно-газовый гриб стукнулся в чёрное небо, освещая ближайшие улицы в жаркий медный. Пахло отвратительно. Жжёным пластиком и человечиной. По позвоночнику пробежали мурашки: воспоминания нахлынули неожиданно, как удар, как выстрел. И приближаясь к эпицентру, Луффи ощущал, как поднимались духота, жар и запах. Волнами, раскатами. Горело здание.  Тела усеяли землю, окрашивая её багряной кровью, увечьями, болями и совестью. Некоторые тела были обуглены, кто-то всё ещё догорал. Здесь нельзя было понять — день или ночь. Всё отливало жёлтым. Лёгкие едва вздымались, ничего не набиралось. А слезящиеся глаза искали то самое тело. Того человека. Хотелось бы, чтобы это была случайность, его ошибка. Догорали пряди странных оранжевых волос. Розовая, перьевая шуба. Жёлтый бантик. Люди распластались в неестественных позах: скрученные, уродливые, мёртвые. Монки подошёл ещё ближе, ощущая, как огонь облизывал его кожу, заставляя всё краснеть и мокреть. Он широко разводил веки против рефлексов, смотря в глубины пламени. — Торао! — крикнул Инженер, хватаясь за подол новой футболки и тяня её вниз. Руки ощущались обожжёнными. Взгляд мутнел от слёз и боли. — Торао! Ты там! Или где ты? Оранжевых джинс в черепашку не было. Ло выделялся глазами и одёжкой. Выделялся поведением и хохотом, живым и диким. Но сейчас раздавался только голодный треск пламени, гудение металла, щёлканье стекла. Ропот воздуха. И перед ним расстилалось только красное зарево слёз.  — Торао?  В доме, размешивая ложкой чай, Монки поправлял шляпу, хихикая. Воспоминания те грели душу. Нами вздыхала, смотря на него. Он кожей чувствовал пронзительный взгляд этих карих очей.  — Тебе помочь собраться? — с женской мягкостью спросила она, поднимаясь со стула. Тот жалобно всхлипнул, придвигая ножки обратно. — Сегодня тепло. Та футболка вполне подойдёт. — Да, спасибо, — улыбнулся он, прикрывая блеклые глаза. — Как Зоро поживает с Санджи? — Они тоже придут, но позже. Луффи надеялся на вкусную стряпню друга. Всё-таки он здешний, и готовить знает из чего. Ророноа на удивление хорошо с ним сдружился, спустя первое время отрицания всего происходящего. Даже Торао лицо пытался набить, особенно после случившегося. Шляпник на ощупь, опёршись о стол, шагал в сторону постели.  Они жили в комплексе, пытаясь влиться в новую жизнь. Лучше всех справлялась Нами. Почти сразу ей удалось выбить квартиру. Хуже справлялся уже Зоро и Усопп. Усопп параноил и боялся, жуя огрызки ногтей. Не выходил из комнаты, и с ним возилась Рыжая в свободное время. А в другие — длинноносый с ним.  Упав в постель, Инженер уткнулся носом в подушки. Горький запах медикаментов, мазей, бинтов и антисептика. Их общий — ожоги обрабатывались, раны заживали. И всё неохотно, медленно, проблематично. Ло в агонии щурился, прижимаясь к нему целым плечом, потея и взбивая одеяло. Его левая рука едва функционировала. Дрожала и плохо слушалась: её заносило при любом упорстве.  Луффи просто терялся. Крепко хватался за любое тепло и не отпускал. Весь мир стал для него рассеянным и едва ли различимым. Он не видел. И не так, как при плохом зрении. И не тьму. Простое ничего, словно глаз и не было. Сначала, будучи в бинтах, он даже не понимал этого. Ему казалось, что мир был. Будто деревья продолжали быть зелёными, будто цветные машины проносились мимо него, и их металл блестел на свету. Словно этот свет был. Но он видел только вечер. Только его и представлял. Тот, холодный. Когда они барахтались в снегу с распиханными по карманам порохом. И осталось только это. И только оно. Потеревшись носом о подушку, он вздыхал в ожидании Нами. Луффи мог и сам. Просто это дольше и более разрушительно.  Ему жаль, что он так и не посмотрел на мир с высоты облаков. Зато он всё чувствовал. И представлял. Торао ему очень старательно всё описывал, заставляя поверить, что так даже лучше. Как оно есть. Облака действительно растерзанная, неощутимая, влажная и тяжёлая масса невесомости. Небо глубоко и не имеет в себе границ. Домики — мелкие точки, светящиеся по ночам, бессмысленные и никудышные. Поля — квадраты зелёного. А горы — кривые окружности.  Лицо Торао на ощупь шероховатое от щетины, от ожога на одной из сторон. Маслянистый и влажный след ожога наверняка выглядел дурно. Но для него разности и не было.  Процентщица помогла ему сесть, а потом стала натягивать футболку и штаны. Ткань ласково ложилась на плечи, скользя без каких-либо проблем.  — Торао я тоже займусь, как только выйдет из душа.  Осень щебетала воробьями над их головами. Шляпа собирала листья, становясь постепенно тяжелее. Ло вёл его за руку, удерживая крепко. А он улыбался, ощущая себя в безопасности, стискивая большую ладонь. Позади них шли остальные, громко переговариваясь о дальнейших планах.