В ночи

      Когда он впервые снова увидел Мишу после войны, он был так потрясён, что ещё несколько дней не мог выйти из глубокой задумчивости. Он пытался переварить всё увиденное и не мог понять: как? Почему именно Миша? Самый стойкий, самый бойкий, который всю войну прошёл едва ли не с первого дня, так ещё и два месяца ждал увольнения в части после того, как Том уехал. Офицеру всегда казалось, что кто-кто, а Миша – борец, он вернётся к нормальной жизни, он пойдёт на работу, он найдёт свою любовь и будет воспитывать детей, как порядочный советский мужчина в расцвете сил. Но одного он не учёл: четыре долгих года войны. Четыре года в окопах, в лесах и болотах, под пулями. Он бегал по трупам собственных товарищей, водил солдат на безнадёжные задания, приползал на четвереньках в лагерь полумёртвый и много раз лежал в госпитале, а после возвращался в строй. Он своими глазами видел то, что людям в мирное время не приснится и в кошмарах: детей-партизан, которых запытали до смерти, изнасилованных жён и дочерей, обглоданных животными мужей и застрелившихся отцов. Не все смогли пережить то, что видели там, на поле боя. И пару раз Михаилу пришлось своими руками уносить из лагеря трупы тех, кто решил отдать богу душу, пока все спят. Сам он не верил в бога. Будь бог с ними, он бы не позволил мучать невинных людей, пытать детей и издеваться над слабыми. А если бог есть и позволяет такому случиться – значит к чёрту такого бога.         Вернувшись с войны, Михаил не смог вернуться к жизни. Телом он был в Москве, но мыслями остался там, в лесу, в лагере. Прятался под мхом, закрыв уши ладонями, и ждал, когда закончится обстрел, в слепой надежде на удачу. Сержант не верил в бога. Он верил в счастливый случай. В то, что, если суждено умереть, значит умереть. А уж если рано – так и смерть не возьмёт. Тогда и пули мимо проскочат, и взрыв не заденет. Смерть любит трусов. Она хватает тех, кто идёт осторожно, сбивает с ног и утаскивает в преисподнюю. Смелых смерть уважает и боится. Она пожимает им руку и отпускает жить дальше до следующей встречи. Так и Миша с десяток раз уже здоровался с ней, старуха каждый раз убеждалась, что тот всё так же смел, да и отпускала его восвояси.          Когда Томас увидел, в какой мрак погрузился Миша, совсем молодым ушедший на войну и постаревший на добрых двадцать лет всего за четыре года, он понял, что просто жить дальше они не смогут. Вся страна жила дальше, как будто ничего не было, но сержант не смог. Но какой он товарищ, если не протянет руку помощи в трудную минуту? Теперь, когда война осталась позади, он имел полное право думать о том, как жить дальше, и со всей осознанностью говорить, что хотел бы жить в том мире, в котором мог бы видеться с Мишей чаще. В мире, в котором он бы не пил.         Томас был в ужасе от того, как тяжело молодой сержант переживал возвращение домой. Он беспробудно пьянствовал и катился по наклонной, набирая скорость. Давал обещания, которые не мог сдержать, прятал деньги, чтобы можно было купить на них водки, когда офицер уйдёт. И хотел Том помочь Мише, хотел спасти, ругал за пьянство, забирал все деньги и приносил продукты, но Миша не мог оторваться от бутылки: он пил, чтобы не страдать, и оттого страдал ещё сильнее. Зависимый от спирта, он забывал даже про назначенные встречи, закрывался в коммуналке и не выходил на улицу, кроме как в ларёк.          Томасу не хотелось даже вспоминать те первые пару месяцев после войны. На улицах ликование теснилось с трагедией, счастливые молодые люди встречали друзей с фронта, а матери убивались по полученным похоронкам, родители хоронили детей, а влюблённые отчаянно искали потерянных солдат, безвестно сгинувших далеко-далеко от дома. Тому и самому было сложно снова жить в городе. Жить с мыслью, что ночью больше не нужно выставлять караул, что не нужно отдавать приказы и не нужно ждать вестей от разведки. Всё кончилось. Минуло, как страшный сон, оставив только шрамы на их родной земле и людях. И все вокруг потихоньку возвращались к жизни, каждый в меру своих сил. И вроде бы наступил долгожданный мир, а водку хлестали в три горла, по ночам вскакивали и с ума сходили. И тяжелее всего было видеть то, что Мишу эта беда не обошла стороной.         Том не хотел думать о том, что было бы, найди он Мишу чуть позже. Может, через месяц тот бы уже с концами спился, может, уже бы сгинул в пьяной драке или, перепутав сон с реальностью, убил бы кого-то. Раньше офицер и не задумывался, как близко к сердцу воспринял всё случившееся сержант, и, хотя сам иногда просыпался от кошмаров, не хотел видеть страх в глазах Миши, когда тот вдруг открывал их в холодном поту.          Том знал, что Мишу убивает не только память. Он знал, что бывшего сержанта душат чувства. Он ещё там, в лагере, стал замечать, что Михаил ведёт себя немного странно. Видел и… Почему-то не чувствовал неприязни. Видел, знал, но молчал. Разве что посылал намёки, чтобы посмотреть, как на несколько секунд у Михаила едва заметно покраснеют щёки. Сложно было признаться себе в том, что он, видимо, и сам неровно дышит к этому человеку. К человеку своего пола. Он прекрасно знал, что таких запирают в больницах и лечат, но не чувствовал себя больным, напротив: ощущал себя лучше рядом с Мишей, любил долгие беседы с ним, не мог не радоваться тому, что тот начал трезветь, держал слово. Хотя впервые поцеловать его было страшновато, Том был твёрдо уверен в своих намерениях, и может даже слишком спокоен. Он чувствовал, что сделал именно то, чего хотел, и только с лёгкой усмешкой наблюдал за шокированным выражением лица сержанта, пока тот не сбежал. Впрочем, спустя день всё равно пришлось объясняться, а потом решать вопрос переезда, но всё это было в прошлом.         Они же жили в будущем. В будущем, в котором тот первый поцелуй был год назад, но оба помнили его так, будто это было вчера.         Когда Миша проснулся ночью, он видел вокруг себя болото и фашистов. Увязая в тине, он с рыком кидался на вражеских солдат, зубами вырывая себе жизнь, пока кто-то не схватил его сзади. Тогда он принялся с силой берсерка брыкаться, пытаясь как можно более удачно ударить противника обо что-нибудь, но после пары пощёчин в глазах у него пошла рябь, и он увидел перед собой… нет, не офицера. Тома. Просто Тома.         – Тихо, Миша, тихо, мы дома. Миша. Мы. Дома. Дома. Война кончилась. Миша, ты в спальне, – тихо и настойчиво повторял низкий мужской голос. Он не допускал паники, он буквально излучал спокойствие. Сам блондин крепко держал Михаила, ещё приходящего в себя, за плечи. Несколько секунд помолчали. – Порядок? Пошли, чаю заварю, – Эдисон даже не ждал ответа, он просто сразу повёл парня на кухню, по-прежнему придерживая за плечи.          Михаил всё ещё молчал, глядя прямо перед собой и едва перебирая ногами. Сев за стол, он сложил на нём руки и лёг лицом вниз. Том вздохнул, не став ему мешать, а сам занялся приготовлением чая. Он понимал, что Мише нужно несколько минут, чтобы осознать реальность.          Когда Эдисон поставил на стол две кружки и сел рядом, парень повернул голову вбок. Он смотрел на бывшего офицера волком.         – Ну что ты, Миша?         – Это совсем не смешно, – мрачно отвечал Михаил.         – Я и не смеюсь, – ответ прозвучал вполне серьёзно. Мужчина подтолкнул кружку поближе к Мише, по-прежнему глядя ему в глаза. – Миш. Это пройдёт. Нужно время. А до тех пор я рядом буду.         – А если я убью тебя вот так, сам того не заметив?         – Ты-то? Отставного офицера? Держи карман шире.         – Всё шуточки…         – Миш. Уж я смогу за себя постоять, если ты меня выпотрошить вздумаешь. Не сдавать же тебя в больницу.         – Не надо… – взгляд его похолодел.         – Вот и я о том же. Ну поварят они тебя в кипятке, ну в ванне со льдом дадут полежать, легче что ли станет от этого? Тебе там делать нечего, Миш.          – Мне-то? Не смеши мою табуретку… – Михаил наконец приподнял голову и обнял пальцами горячие бока кружки, чтобы сделать первый глоток. Офицер всегда заваривал самый душистый чай, который работал лучше любого успокоительного.         – Уж если тебе в жёлтый дом, так и мне с тобой под руку, – слегка улыбнулся Эдисон, тоже начав наконец пить чай.         – Так и будем лежать в одной палате… За ручки держаться… – хмыкнул в кружку Миша.         – И больше не надо будет ничего скрывать, – мягко улыбался ему Том. – С дураков спросу нет.         – И то верно, – в конце концов и губ Миши коснулась слабая приятная улыбка.          Тогда Том, не сдержавшись, с лёгкой хитринкой в глазах наклонился ближе к Мише, благо сидели они совсем рядом, и, взяв за подбородок, осторожно поцеловал, чтобы успокоительное точно сработало. Все дурные мысли улетучились из головы бывшего сержанта даже быстрее, чем он успел удивиться.