Возьми эти цепи/Take these chains

Цугино Хару – на удивление – романтик. Никто не поверит этому предложению, даже сумасшедший не догадается, что Цугино Хару, харизматичный мужчина со стоическим диалогом, принесет домой букет роз, коробку роскошного шоколада и пойдет на свидания. Сам Цугино тут же отрицал, что он романтик. ___   — Хару-кун . — сказал Маэно, глядя на испачканный нож, который держит Цугино. Первый переосмысливает свой жизненный выбор, который привел к этому моменту. Что-то внутри него подсказывает, что в тот момент, когда он заговорил с этим человеком, его жизнь уже была обречена на то, о чем ни один нормальный здравомыслящий человек никогда бы не подумал. Его путь, вера и понимание в данный момент подвергаются испытаниям, и Маэно, без сомнения, ставит на карту свою жизнь. «Положи нож». Он делает шаги назад, рассматривая человека и его преступление. Кухонный стол заляпан грязью, зловещая красная жидкость стекает с разделочной доски на пол, а на столе лежит капля неузнаваемого предмета. — Доктор, — Цугино улыбнулся, казалось бы, невинно, — вы встали. Я пытался разбудить тебя раньше. он продолжал размахивать ножом, объясняя это так, будто на нем нет никакого греха.«Извини, что я этого не сделал… Подожди, дело не в этом. Опусти нож, Хару- кун . Он предупредил. Плечи младшего опускаются, поддаваясь требованию. — Ой, я пытался приготовить тебе завтрак. Цугино надулся, его щеки тоже раздулись. — Что, черт возьми, это за красная штука? — спросил Маэно с раздраженным воплем, ослабив бдительность только тогда, когда нож исчез из поля зрения. «Я прочитал в Интернете, что из соевого соуса и табаско получится отличный соус для стейка». Цугино продолжает дуться, глядя на нож, который ему пришлось положить. В его сознании внезапно вспыхнули садистские наклонности: он хотел прижать пожилого мужчину ножом к жизненно важным органам. Аккуратно вырезая кусочки краски на своей коже, высвобождая красный мед из гнезда… Рыжеволосый вдруг выкрикивает его из мечтаний: «Ты пробовал приготовить стейк?!» он размахивает руками, чтобы показать, насколько невероятна текущая ситуация. Сам Цугино понимает, что у него не часто внезапно возникает желание сделать что-то другое, что-то особенное для своего соседа по комнате. Время от времени у него возникает необъяснимое желание запереть рыжего в их общей квартире, связать его цепями, слепить и сплести рыжую плоть с собой и позволить себе утонуть в его присутствии. В другие дни ему хотелось быть всем для него, быть для него причиной жизни, быть чем-то достойным признания, быть поглощенным другим до тех пор, пока от него не останется ничего, кроме далеких воспоминаний, и поставить доктора на место. этап, которого он заслуживает. Но по какой причине он это сделал, нет никакой логической причины. Ах, может быть это… Раздается мелодичный звук доктора: «Давай, почистим. Не хочу опоздать на встречу. Ты тоже, давай вылезай из этого, не поддавайся голосам, — его голос подобен звуку закрывающейся книги в жанре фэнтези. — Вот и все. В конце концов Цугино решает, что это хорошо. Он не мог жить в фантазии, которую выстроил и запер себя в ловушке. Маэно был той пощечиной реальности, в которой он нуждался, хорошей, потому что милый-дорогой Маэно не мог дать кому-то пощечину без причины, и, как милый дьявол, он потом будет их жаль. Они продолжили утро, теперь уже с завтраком, сопровождаемым зловещим на вид блюдом, судя по раковине. «Это просто еще одно утро, утро, о котором он всегда мечтал», — думает Цугино. — В конце концов, вечером они поужинали. Цугино купил ему букет красных камелий и гвоздик и поставил на стол вместе с красивой ароматической свечой. Вечером у них был романтический ужин. —   Иногда, в редких случаях, Цугино снится. Ему снится, как голоса родителей осыпают его похвалами, признавая его своим сыном. Часто во сне его сестра обменивается банальными шутками под летним солнечным светом. Это вызывает у него неприятное чувство, чувство, которое скручивает его внутренности – не метафорическое порхание бабочки, а тошнотворная кислота, которую он вынужден наблюдать, поскольку она сжигает его разум и внутренности. Смех каркающих черных ворон ловит его в несуществующем пространстве его разума, насмехаясь над ним вместе с аплодисментами его давно уже мертвой призрачной семьи. В более редкие ночи сон превращается в крики некой рыжей, молящей о пощаде. Он всегда чувствует себя достаточно виноватым, чтобы сосредоточиться на рыжей. В этих снах ему никогда не было покоя: из его глаз всегда капали синие драгоценности, а красный шелк струился по лиловой, покрытой синяками коже доктора. Он мог сравнить мяуканье и крики с криком банши, но вой всегда был более животным, чем-то вызванным чистой агонией, пока он едва мог сохранить свое здравомыслие после сна. Его насильно вырвут из утешений успокаивающей тьмы и бросят в смертельный ад, теперь он наблюдает за театром кошмаров. Напротив всегда будет мужчина, похожий на него. Непрестанно заявляя о своем обожании, утверждая, что «доктор» заставил его почувствовать себя «любимым». Мужчина протягивает рыжую к самым глубоким частям, тщательно выхватывает их, прежде чем съесть и запить, оставляя повсюду брызги красного месива. Эта сцена всегда разрывала его и без того прогнившее сердце в клочья. Разбирает молекулу за молекулой, пока не возникает чувство онемения, заставляющее его задохнуться. Он дышал огнем из глубин ада, при каждом вздохе ему казалось, что он сталкивается с глубокими водами океана. Давление было чрезвычайно болезненным. Его голова пульсировала от боли, боль от удара ножом в его собственный разум пробилась в реальность. Но он не может. Не мочь. Будь он проклят, какие бы боги ни прокляли его этим, он не мог проснуться от того «сна», с которым столкнулся. Но боль всегда будет там. Предплечье тряслось от ужаса, легкие сдавливались изнутри. Он был подобен узнику посреди бури, и у него не было маяка света, который мог бы вывести его наружу. Всю его систему органов выдергивали из тела, один за другим пережимая сосуды его системы, пока он не почувствовал ничего, кроме оцепеняющей боли, от которой не было выхода. Но все равно. Милость будет дарована ему только по милости солнца. В образе падшего ангела, все еще демона, но, тем не менее, его можно считать ангелом. «Все равно благословение», — думает он. Утро будет тем временем, когда он позволит себе быть единым целым с дьяволом, танцевать и лепиться вместе. Итак, он остается, приковывая бывшего ангела, а теперь такого же демона, к самой глубокой глубине ада вместе с ним, где они проведут свою вечную жизнь, раскаиваясь или, скорее, упиваясь грехом, который они совершили, до конца своей смертной жизни. И он так и делает, когда Маэно медленно просыпается из страны грез в смутные выходные, Цугино берет его за руку. Последний ищет другую руку, их пальцы переплетаются. Губы соприкоснулись друг с другом, тепло тела тает и распределяется между ними. Отчаянная погоня за завершенностью и полнотой, знакомая, но в то же время непонятная. Черт возьми, он предпочел бы оказаться в объятиях, которые он может назвать своим домом. Ах, возможно, это «любовь»