Тишина глубока, как вечность/The silence is as deep as eternity

Жить – значит пожирать и быть пожранным в ответ. Это суть жизни. Воскреснуть из мертвых, дать жизнь своим смертным сомнениям и избавиться от них. Часто больница должна быть местом покоя, местом исцеления, где больные могут снова обрести здоровье. В этой среде это невозможно. В каком-то смысле стать лучше — значит просто приблизиться к собственному безумию. Клятве Гиппократа нечего поддерживать в этих тошнотворных белых стенах, и запах отбеливателя тяжело вздыхает. Фую не чужой шепот, ласкающий огонь, пылающий в его сердце. Жидкость, текущая через него, больше похожа на химические вещества, которые он кипятит в стакане, чем на кровь. Его лабораторный халат представляет собой воротник, который затягивается каждый раз, когда он оказывается в присутствии гения. Исцеленный человек, который украл больше, чем мог когда-либо должным образом вернуть этому миру. Лечение Зенона не является революционным, если за него приходится платить столь высокую цену. Его пальцы поворачивают рычаг, кожа большого пальца тянется к грубому металлу, и он наслаждается укусом, впивающимся в его плоть. В его движениях чувствуется неуверенность. Взволнованные движения, окрашивающие его обычную знающую грациозность прожилками темного цвета. Его рука поднимается и плотно прижимается ко лбу, он чувствует, будто горит изнутри. Словно огонь в его сердце заливают бензином. Его спина находит позади себя холодный операционный стол, и он позволяет вздоху облегчения вырваться из легких. Глаза задерживаются на огне перед ним. Горелка Бунзена оживляет зеленую сыворотку в пробирке. Он наблюдает, как оно горит и горит. Он не знает, когда засыпает, но когда просыпается, горелка выключается. Жгучая боль пронзает предплечье. Ему нужно, наконец, посмотреть вниз, чтобы понять, что есть причина этой ноющей боли. Ожог расплавил кожу на его руке. Огонь жадно пожрал плоть внутри его ладони, и все, что Фую мог сделать, это смотреть на нее. Его рука поднялась на уровень глаз, пальцы затряслись от боли, зубы стиснулись, чтобы не допустить ни единого звука в тихой комнате. Он не стал бы осквернять это чистилище, которое создал для себя. Как это произошло? Он был в полном сознании, всего лишь… Его взгляд упал на часы, и он уставился на тикающие цифры с глубоким равнодушием. Он пришел и начал свою работу должным образом в 0:03. И на данный момент это было 16:43. Он так долго был без сознания? Он заставил себя встать и обнаружил, что металлический стол, на который он опирался, не был теплым. Странно, если он так долго сопротивлялся этому; было бы теплее, чем здесь. И все же было все равно холодно, как лед. Фую не был гением, но не потребовалось бы времени, чтобы осознать, что произошло. Следующий вопрос, который пришел ему в голову, был простым: покинул ли он эту лабораторию? Ноги подтолкнули его вперед, и его мозг бродил по комнате, пока его руки искали имевшуюся у него аптечку. Повязку и мазь накладывали не задумываясь, лечить кого-то было легко, даже если он лечил собственную травму. Его взгляд скользнул по комнате в поисках предметов, которые, возможно, были не на своем месте, но они были нетронуты. Доктор чувствовал, что ему будет плохо. Тень, проникшая в его живот, заставила его перевернуться от боли. Теперь он стоял посреди лаборатории, следя глазами за тенями, перемещавшимися по комнате. он не чувствовал себя одиноким, несмотря на ползучую тишину, охватившую комнату. Оно пожирало каждый вздох, который он выдыхал, даже несмотря на то, что его собственный рот становился все громче и громче. Вскоре он почувствовал, что подавился собственной слюной. Его собственная рука бросилась к горлу, пытаясь вырваться из железной хватки, которой удерживала его тишина. Блэк начал привлекать его взгляд, и его ноги грозили упасть под него. Он чувствовал себя так, словно находился в черной дыре, бездне, которая хотела только поглотить его целиком, оставив только слово «пожалуйста» дрожащим в беспощадных ушах. Тишина убивала его. Дыхание, застрявшее у него в горле, душило его до смерти. Стекло разбилось позади него, и выдох, который он выдохнул, наконец выдохся. Колени сомкнулись, и звук его собственного тела, ударившегося об пол, был последним, что его уши имели удовольствие услышать, прежде чем все снова погрузилось во тьму. *** Позже, сидя с повязкой на руке и голове, он будет утверждать, что недостаток сна и общее утомление, должно быть, сказались на нем. Взгляд жалости и беспокойства, которым одарил его гений, только еще раз заставил его вспыхнуть.