Ни жить, ни любить, ни трахаться

В Кащее плещется бутылка водки, а из закуски хуй да нихуя — покромсал колбасы с хлебом, да и та в глотку не лезет. Водка тоже не лезет, но Кащей вливает ее в себя и не морщится. Но ни ее булькание, ни градус не заглушают тошнотворное разочарование и громкие мысли в голове. Если он так до этой хуйни докатился, то может и в обратную сторону его сдует ветерок. Но нихуя не меняется, даже когда в качалке за последним человеком хлопает дверь. В ход идет вторая бутылка, а легче все равно не становится. Кащей даже думает сходить поссать, но его так пригвоздило к этому дивану, что есть шанс сдохнуть прямо тут. Ему ведь даже не захотелось с кем-то. Ни с пацанами. Ни с Людой. Он бы сейчас с удовольствием бухнул даже без самого себя, но хер знает, сколько ему для этого надо выжрать. Кащей удивительно трезвый всегда, даже когда язык уже не ворочается, а мысли продолжают крутиться в башке — такие четкие, что хоть книгу пиши. Какая там книга, если он не осилил даже письмо. Не может он так, ему глаза в глаза надо, а Вова от него шкерится. Сука. Как от девчонки бегает, с которой не срослось. Мутит какую-то херню за спиной и светит время от времени недовольной рожей. Сильно поменялось тут, блять, все. Пришел, сука, святоша проповеди читать. Спросил бы хоть раз, что тут вообще было, перед тем, как за «стало» предъявлять. Что, сука, с ним было и чего это стоило. Репутации, наверное, раз Вова смотрит на него как на говно. На этот раз дверь не хлопает — Кащей его просто чувствует, смотреть даже не надо и шутить, что в комнате внезапно становится слишком душно. Он пихает сигарету в рот и поджигает, захмелевше зачитывая: — Я помню чудное мгновенье — передо мной явился ты. Как мимолетное видение. Как гений чистой борзоты, — Кащей скидывает ноги с дивана и делает первую затяжку вместе с первым взглядом на Вову — выглядит тот херовенько. И дело даже не в разбитой роже, его хоть сейчас в лес вези и закапывай. Кащей подходит к нему, чуть пошатываясь. Не столько из-за водки, сколько потому что долго лежал. — А че надулся так? — Кащей дотрагивается до его лица прямо под опухшим глазом и тихонько ржет со своего каламбура. — Больно, да? И еще цокает несколько раз — как же так, как же так. Ходить теперь всему Универсаму с разрисованными мордами вместо клоунских масок. Сфоткать бы и вместо подарочной открытки принести на поклон к Разъезду. Кащей морщится — вообще же не об этом сейчас речь. Хуй с ними — проблема же, она куда глубже. И дело даже не в попытке власть отжать, а в их общем хуй пойми чём в прошлом, настоящем и будущем. За будущее ему хочется глотку перегрызть, потому что Кащей только на этой мысли и держался два ебучих года. А теперь что? Жопу подтереть верой в светлое будущее? Доносить этот бесценный опыт за коммуняками? — Вернулся и морду воротишь. Брезгуешь. Че думаешь, я не вижу? С этими, блять, спелся, только бы ко мне не идти. В глаза мне, блять, смотри, когда я с тобой разговариваю, — Кащей его встряхивает и зажимает у косяка. Наверное, лучше бы пиздил. Бил и на голове прыгал, пока у самого в висках не перестанет стучать. Но Кащей его встряхивает пару раз и прижимает вплотную к деревяшке — все еще на что-то надеется, будто у Вовы после пиздюлей мозги волшебным образом встанут на место. — Завязывал бы ты с пиздюками водиться. А то оглянуться не успеешь — песок из жопы сыпется, а ты сидишь и лепишь куличи. Потому что, блять, есть Кащей. Потому что есть дела поважнее. Потому что это, сука, ебаный сюр. Они после возвращения говорили нормально один раз, да и то не о том. И сейчас не о том, Кащей столько всего хотел сказать, а изо рта летит мелочное. То, что выбешивает и болит сейчас больше всего. Кащей ждал его. Жить нормально не мог. Спать. Жрать. Трахаться. Всегда где-то на подкорке стояла его башка, с вытекающими оттуда мозгами. На бутылку подсел, чтобы было полегче, а этому еблану милее пиздюки с принципами. Кащею, наверное, вздернуться надо было и оставить в его памяти светлый не захмелевший образ, на который бы он потом годами дрочил. — Не нравится, да? А так бывает. Кто-то Родину защищает, не жалея себя, а кто-то в это время живет во всю — жрет, срет, бухает и трахается. Не ради этого что ли, герой? Не ради кайфовой мирной жизни? Так ты сразу давай списочком, что не так, — Кащей пихает его еще один раз и со всей дури цепляется в свитер на груди. — Родину он защищал, блять. Не о стране ты думал. Ты, сука, думал только о себе. Какой же я бедный и несчастный. Никто меня не любит. Съебусь в Афган и сдохну там как герой, вот тогда вы все пожалеете, что ножки мне при жизни не целовали. И похуй тебе было и на меня, и на семью, и на пацанов. Похуй, — последнюю фразу Кащей ему в рожу по слогам орет и отскакивает. В руках тлеет сигарета. Кащей машинально пытается затянуться на психе, но давится и кашляет — жаль, что вместе со слюнями не получится выхаркать из себя всю эту херню. Ни со слюнями. Ни с кровью. Ни с блевотиной. Ни со слезами. Вообще никак. Если только с последним хрипом, но это надо, чтобы святоша его пристрелил. Три шага до сейфа и дело с концом. — Да сука, блять! — Кащей швыряет ее на пол и топчет так, будто долбит им на этом месте братскую могилу. А че — будут друг другу в аду мозг ебать. Там таких больных много, че тут нормальным людям глаза мозолить, он у них и так один после вилки. Кащей смотрит на него бешено, так и хочется еще раз по морде съездить — за Афган, за эти два года, за такое возвращение и за каждый гребанный день, когда вроде он вернулся, а как будто бы нихуя, за то что морду воротит и не понимает. Нихуя не понимает, не видит и не хочет понимать. — Че, интересно, наверное, как я докатился до жизни такой? — Кащей улыбается как-то безумно и снова зажимает Вову у двери. — Да все же просто, Вовка. Ты подумай, — он стучит пальцем по Вовиному виску и резко хватает его за грудки, как тряпичную куклу. Только вот нахуя. Вова такой податливый, будто это он две бутылки всосал до полного невменоза, а не Кащей. — Я все эти два года думал, когда ж тебе, блять, подарочек мой пригодится. Кащей ему белые тапки отправил на проводы. Белые, сука, тапки. Попросил кого-то из пиздюков отнести, потому что сам демонстративно не явился. Не со зла. Просто достучаться хотел — смотри, блять, что там с такими как ты делают. А этому что в лоб, что по лбу, что миной под жопу — один хер. — И это сводило меня с ума. С самого первого дня. Да еще, блять, до того, как ты съебался. Я закрывал глаза и видел, как ты кровью харкаешься. Но не здесь, а там — на чужой земле хуй пойми за что. Я жить нормально, блять, не мог, у меня, сука, крыша из-за тебя подтекла и поехала. Слышишь ты меня, блять, или нет. Кащей рычит и продолжает Вову трясти в попытках добиться хоть чего-нибудь. В попытках вытолкнуть из себя все это говно и вздохнуть полной грудью. Но не получается. Не получается. Ни освободиться. Ни дышать. Потому что всего становится слишком много, и Кащей не знает, как еще — поэтому вгрызается в разбитые губы.