Музыка войны

Грязь, мрак, ничего человеческого и протяжный гул сломанного церковного органа. Вороны вскинулись стаей над дырявым костелом, словно их шуганул вооружённый мечом ангел церкви. Серые размытые дороги в которые медленно съезжала, проваливалась заброшенная войной деревня, полнились упрямыми копытами кавалерийских поджарых лошадей. Красно-бело-красные флажки задорно свистели на ветру с кончиков пик. Чёрные околыши с белой вязью гусарских конфедераток волновались. Всадники не торопились пороть лошадей нагайками, нет, они, прислушавшись к зазвучавшему в тишине меж боёв инструменту, замерли. Вместе с ними остановились и стрельцы в бурых жупанах и бесформенных колпаках, безрезультатно выталкивавшие из кювета иностранную бронемашину с руанским единорогом на башне, богато изрешечённую пулями. — Херш! — вдруг сорвался южный говорок с грязных губ сотника. Подставив обветренное лицо под накрапывавший осенний дождик он разулыбался и ткнул пальцем в видневшийся у костела червонный штандарт с орлом. — Тата! Тата! — загуторили стрельцы и дружной гурьбой полезли на броневик — чтобы лучше разглядеть, сквозь гусарскую распутицу хотя бы кусочек, хотя бы кабину гетманского кортежа, в котором точно были машине поцелее и по симпатичнее. Сотник не торопился их останавливать, лишь сжимал в красных от холода руках крестик и тихо приговаривал: — Свят Ежи, Свят Ежи! — Ей Богу дети! — брякнул и тут же вместе с лошадью ухнул в углубление на дне лужи молодцеватый гусар. Его конь было устоял, но через минуту горе-всадник уже выжимал ментик стоя по колено в воде. По эскадроны прокатился смешок. Парню повезло сломать в бою саблю, а теперь ещё и длинный язык вывел его невезение в новые палати. — Они и есть дети, Птешек, почитай отца и мать свою! — гаркнул строго усатый хорунжий и прислушиваясь к музыке вдруг рванул на себя поводья и, ударив коня по бокам, устремился в сторону костела. Гусары удивлённо глядели в спину обычно спокойному уравновешенному командиру. Незадачливый вымокший молодец подкатил к адъютанту. — Чего это он, Карла? — Одноклассник! — лишь хмыкнул, поправляя очки, помощник командира и с визгливостью ржавой ножовки прикрикнул на прыгающих на броневике стрельцов. Те рисковали вогнать дорогой импортный аппарат глубоко в осеннюю грязь, что повлекло бы за собой конфуз перед союзниками. — А я и не знал, ну старик Фрол и даёт… — вздохнул юноша и, любовно погладив коня по шее, буркнул: — Ну одноклассник и одноклассник, чего орать-то? Христу отбили руки, сломали один из лучей на нимбе и прострелили голову насквозь. Через аккуратную дырку, точно не от осколочного снаряда, в голове спасителя можно было любоваться на изрешечённый шрапнелью потолок костела. В корабле храма царил ад, дверей не было, окна смотрели осколками, лавки наваливались друг на друга, то ли собираясь в баррикаду, то ли в уродливую многоножку. Часть статуй отгорожавших алтарь были изуродованы до неузнаваемости, особенно досталось апостолу Петру, лишённому креста и свитка с головой. Другого от слуг папы по отношению к униатам ожидать не приходилось. Да и от самой войны тоже. Висевшие под потолком люстры, с свисающими обрывками цепей и обломками свечей больше напоминали летающие терновые венки, держащиеся только на милости Божьей. Милости Божьей и внимании личной охраны Верховного Гетмана Полонской республики Ежи Герша. — Пан перший консул, пан перший консул, может не надо? — суетился вокруг кудрявого военачальника адъютант, пытаясь перешептать расстроенный орган, на котором тот аккуратно выводил начало воскресной мессы. Толпившиеся подле иностранные представители в разноцветных мундирах неудобно переминались, постоянно переглядываясь и краем глаза наблюдая за качающейся над ними люстрой в которой многозначительно торчала неразорвавшаяся авиа-бомба. Руанскому полковнику было, памятуя о рассказах деда о революции на родине, особенно неуютно в разорённом, осквернённом Божьем доме. Взгляд его постоянно падал на разбитую раку с иконы над которой смотрел святой Георгий. Неполный тёзка нынешнего музыканта. — Надо, Тео, надо! Все мы под Богом ходим! — смеялся Герш и продолжал беспощадно нажимать пальцами в белых перчатках по забрызганных грязью и дождём клавиши церковного органа. Смотревшие со стен униатские ангелы мученически улыбались ему, расправив обломанные крылья. — Была бы моя воля, здесь бы мирный договор с кайзером неметчины и Понтификом подписал бы! — осклабился гетман, оборачиваясь на союзников. — Символично, хотя наше правительство бы предпочло чтобы в таком случае авиа-бомба всё-таки разорвалась… — неумело пошутил сине-мундирый Руанец и призвал товарищей посмеяться, но те остались серьёзными, как и сам гетман. — А я готов, пожертвовать собой ради мира во всём мире — это прекрасно! — рассмеялся он и, долго посмотрев в глаза полковнику Первой Республики, добавил: — Помню когда с детишками только начали закон Божий изучать, так им сразу и сказал — самопожертвование, вот высшая добродетель! Руанец сглотнул. Под его лощённым синим мундиром скрывался вчерашний политик, прошедший всего одну Шерленьскую операцию, под коричневой шерстью гетманского — сельский учитель воевавший в Помирании долгие десять лет. И вот как так всё глупо получилось? «Рауль Щеваль тоже был учителем…» — подумалось полковнику. — А теперь — ни детей, ни закона Божьего, — подытожил Ежи и, отвернувшись от военных чинов, продолжил самозабвенно играть. Только в этот раз не мессу. Измученный орган подчинялся своему новому хозяину. Теперь он пел совсем не церковный мотив. Союзники задрожали как и стёкла в окнах костела. Снаружи послышался предтеча грозы — гром, но его глухой звук потерялся за гулким пением многоголосого церковного инструмента. Только песня его была не о Боге. Глядя через дырку во лбе спасителя, атеист, внук революционера-богоборца, Руанец видел что показывает эта страшно красивая музыка. Нет места под солнцем от блеска касок, наконечников пик и острых голодных штыков. Броня с орлами, львами и единорогами, гул ревущих как адские гончие моторов под ней. И десятки калибров заключённых в аккуратные башенки, произведение искусства военного архитектора. И форма на солдатах произведение искусства, коричневая, с чёрными галунами с белой вязью, красные орланы смотрят с касок, лучших что наштамповали республиканские кузнецы. Их оружие тоже искусство. Элегантность и стоицизм в одном смертоносном деревянном чехле приклада. Сами солдаты, тоже первый сорт, авангард цивилизованного человечества, вырвавшегося из феодализма в промышленную революцию словиты, дети и внуки погибших за независимость от всех империй. И кроваво красные знамёна. Всё это блестящее, леденящее, искусное, по мановению руки невидимого дирижёра звериным, кошачьим скачком бросается вперёд. Против такой же громады, помпезной, чёрной как ночь и белой как день. Увешанную крестами и бляхами с гордым «Готт Митт Унс», с чёрным имперским орланом и шипастыми касками с тамплиерскими крестами. Папские кресты и ключи на броне машин. Глаза фанатиков за стёклами противогазов несущихся среди испарений хлора и брома кавалеристов. А над всем этим два страшных противоборствующих клича «Деус вульт!» и «Бог — Милошча!». Как они были похожи и как противоречивы. «Бог хочет. Бог — любовь. Зачем это всё? Бога то нет!» — сокрушался Руанец, глядя на эту узкую, но крепкую спину и затылок с проседью. — Сакрум беллум, я думаю Шейгерген назвал бы эту композицию так! — гетман поднялся из-за органа и позволил адъютанту срочно поменять испачкавшиеся перчатки на новые. Букунский представитель цвета оливок, откашлявшись обронил: — Не знал что вы признаёте композиторов этих мясников… — То, что он считает меня и мой народ варварами и еретиками, не делает из него плохого органного поэта. Эта война — трагедия для творческих людей… — хмыкнул гетман и вдруг оживился. Вырвался из объятий престарелого толстого адъютанта и бросился сквозь лавочную многоножку к выходу, где у входа в корабль костёла вытянулся по струнке усатый хорунжий, которого допрашивал офицер гвардии. — Фрол, приятель, ты не ты! — голос отразился от дырявого потолка. По щекам униатских ангелов с обломанными крыльями текли дождливые слёзы. Во вспышке молнии ударившей совсем рядом отразились бледные лица союзников. — Ну у него и зрение… — буркнул Букунец, критически разглядывая грязные перчатки, которые адъютант пока оставил на лавке. — И слух… — добавил Руанец и вновь уставился на дырку во лбу Спасителя. — Его любит народ и армия, но он плохо кончит… — вдруг вмешался доселе молчавший мужчина в серо-голубом мундире с чёрно-зелёным шевроном на плече. Доселе он держался поодаль от общей представительской кучи, свиты гетмана, однако подошёл, подошёл чтобы с презрением заглянуть в глаза полковникам всех стран демократической оси. Свободного юга. Бури главы Адама. Взгляд с востока, с северными чертами, но чисто восточной хитростью и гордыней. — А как ты? Я-то думал твой гусарский эскадрон дальше будет, а оно вон как! Отстали значит? Ну ничего — фронт выравняется, завтра будем в Штейнберге! — перекрикивал бурю гетман, обнимая растерянного хорунжия. Тот было пытался отбиваться, но под суровым взглядом гвардейцев сдался, капитулировал, стал односложно отвечать. — Все мы плохо кончим… — огрызнулся Руанец, не отводя взгляда. Букунец промолчал, пытаясь разобрать о чём говорит гетман с его старинным другом. Что-то подсказывало о школе. Серо-голубой отследил взгляд представителя Первой Республики и обронил: — Не все. Бог не умер… — Да-да! И он сидит на Янешбургском престоле… — взбрыкнул полковник, взгляд его вновь скользнул по раке, потом он обернулся на гетмана. Тот весело опустился на перевёрнутую лавку и по-простетски подбоченясь, перекрикивая грозу общался с хорунжием, который потеплев, шептал что-то, сжимая кулак воротнике. Неужели он тоже видел над главой своего лидера терновый венец из люстры? — Нет, он здесь! — осклабился серо-голубой представитель и подкинул монетку. Полковники союзников в ужасе вскинули головы. Блестящий кругляш взмыл к люстре и коснулся авиа-бомбы. Секунда — конец, Руанцу показалось что вся его жизнь проносится перед глазами, что где-то там, далеко-далеко, всё-таки есть свет, только он его уже не увидит… никогда… …Открыв глаза полковник Первой Республики обнаружил что лежит на лавке, что под головой у него его же жёлтая кепи, а ноги задраны к потолку, где на терновом венце люстры уже не висит бомба. — Пан перший консул, ну я вже просил! — стонал адъютант, летая между представителями союзных государств с нашатырём, чьи лица были белее капитуляционных полотнищ. Руанец сел и к своему смеху увидел лежавшую на полу разбившуюся, фальшивую бомбу. «Рауль Шеваль тоже был учителем!» — почему-то пронеслось в голове, а потом вспомнилась школьная забава с сложенным втрое листком, который при выкидывании издавал громких хлопок, пугая учителей и воспитателей, излишне следивших за своими подопечными. «Доследились, вот и розыгрыш!» Похоже не все оценили его и только полковник в серо-голубом мундире презрительно улыбался. «Да нам в Шерлене не приходилось спасаться от авиации и что? Пятиградский мираж хренов!» — зыркнул на него Руанец и стал искать взглядом гетмана. Он вновь сидел за органом, только рядом теперь сидел ещё и тот самый хорунжий. В четыре руки они тихонько наигрывали вечерню. А за окнами была гроза, и чтобы вода проникавшая через крышу не капала на высокие чины гвардейцы раскрыли зонтики. Адъютант продолжил откачивать представителей, а виновник как ни в чём не бывало вытягивал из поломанного инструмента всё новые и новые успокаивающие мотивы. — Шейгерген думаю был бы более краток в наречении… — подсел к Руанцу Букунец. — Да? — усмехнулся полковник Первой Республики, с ужасом пряча взгляд в карман, ему показалось будто слёзы на лице Христа настоящие. — Война… — задумчиво поправил воротник оливкового цвета представитель королевства архипелага. — Тогда уж музыка войны! — осклабился Руанец и поднял взгляд с седеющего затылка гетмана на застывшую над алтарём безрукую фигуру Спасителя с пробитым лбом. Нет. Слёзы были настоящие! «Все мы плохо кончим, кто вообще придумал что Бога можно использовать как лозунг?»