Это пройдёт

Комната усыпана большим количеством Сетка объятий, чувств, угашенных эмоций глупых детских игрушек. оплела его со всех сторон. Их глаза пугали своей пустотой и чернотой, Накрыла махровым одеялом, открывающей портал прямиком в бездну. пригрела лучше раскалённого огня. Бездну без конца и края, Он не смел шевелиться, по углам острую, на потолке закруглённую. лишь изредка открывая глаза, чтобы Пол и вовсе напоминал тетрис, взглянуть на красоту вокруг. резал стопы кровавыми кубическими фигурами, В небе летали змеиные всполохи облаков синего, кричал ему зелёного остановиться и оглянуться. и фиолетового цвета. Куда? А сам небосвод… Зачем? Прекрасен, как Он продвигался всё дальше и дальше, гигантский букет цветов. игнорируя чужие возгласы. Ароматный, Они давили внутренности, душистый били снаружи, скручивали суставы Лучше, чем и крошили кости. любой парфюм. Казалось, будто в нём прорастало что-то, Солнце сияло всеми что ему не принадлежит. оттенками радуги, Цветы, черви, прекрасные растения, обдавая его нежными вонючие личинки и виноградные лозы лучами. обвивали белки глаз, Они пальцами касались обрастали на носу, скручивались в трубочки, чистой кожи, вели чуть ниже по рукам наполнившие кишечник. и шее, щекоча нервные клетки. Щекотно до боли, до искр в зажмуренных глазах. Кажется, он знал, как это зовётся. Кажется, он знал, как это зовётся. Она была далеко, но так близко. Протяни лишь руку — укусит, поцарапает, раздерёт в клочья. Сожрёт без остатка, а при ненадобности выблюет в виде невзрачной лужицы. После её визита редко кто мог остаться прежним. Всех мутило, размазывало, разрывало в клочья. Вот она пришла и к нему, — умен к — остановившись прямо напротив его тела, слабо напоминающего самого себя. Посчитает ли мёртвым? Болванкой, не способной стать нечто большим. Зачем калечить и так уродливого? Зачем убивать того, кто уже был ей убит до этого момента? — усы-бритва-иссушённый-торчок — Он закричал, но не издал ни звука. Разодрал руки о стены, покрытые колючками, кактусами и бесконечным количеством глаз. Они кровоточили от любого касания, пачкая белую одежду гноем, смешанным со слезами. Жуткая вонь отдалась болезненным стоном в черепную коробку. Его заживо мололо мясорубкой, разбивало голову гигантской кувалдой, связывало кишки в кровавые бантики, тающие во рту, как зефир. Как — зелёный-едкий-фигурный-имбирный-розы — доставляющий лишь острую боль. Всё вокруг покрывалось кромкой инея и тут же таяло в густой мёд, сотканный из огромных кусков твёрдого шёлка. Радужного, красивого, плавно левитирующего в атмосфере, отскакивая от стен невесомыми облачками. — Люцифер… — они знают его имя? — Люцифер — кто это? Их кумир? Близкий друг или, может, его жалкое подобие? — Люцифер! — шифр, за которым спрятано нечто большее? Смысл бытия в этом красивом, мерзком месте со своими тараканами? Их усики едва заметно колыхались на слабых выдохах, замирали на вдохах. Дышали вместе с ним, прямиком в такт странному танцу. Он их не слушал, пытался выделиться на их фоне, иногда кашляя от бабочек в лёгких. Или это личинки? Мозги распутывались в тонкую линию, не способную сложить даже одну мысль. Под давлением пресса он мог лишь падать, Падать, ПАдать, ПАДать, ПАДАть, ПАДАТь, ПАДАТЬ И       П                         А                                           Д                                                             А                                                                               Т                                                                                                 Ь Падать в пучину, пучинить во впадину. Кувыркаться — выркаться-кувыр — делать пируэты, как прима-балерина. Как мастер по фигурному катанию. — Раз-два-три-раз — Аксель, второй. Перейти на шассе, а в конце завернуться в фуэте, заскользив по полу, как на льду. Чувствовать какофонию из странных звуков лучше, чем музыку известных классиков. Слышать, как шелестит пачка. — Пачка сигарет? - Нет, пачка белоснежного костюма, украшенного кристалликами льда. Ан деор, и всё по новой. Гнаться за судьбой в стиле жете, перепрыгивая невидимые препятствия. Страх наступить на мёртвых ядовитых рыб был слишком силён, чтобы перестать танцевать. Он кружился, чувствуя, как кружится не он сам, а голова, резко ставшая такой тяжёлой, что напомнила ему солнце. Оно же тоже тяжёлое, верно? Яркое и громкое, как и свет вокруг. Это аплодисменты или фары полицейских машин? Хлопки слепили, оглушали. Мешали слушать музыку. — Замолчи — В такой публике невозможно танцевать. Всё! Плие, номер окончен. Занавес.

.........

...___...

.-.- ..- — .. .-. .- ..--

.--. —- — —- —. .. - .!!!

.-.- ... .... —- ...- ..- ... ..- — .-

...........

...........

.--. —- ...- .- .-.. ..- .-— ... - .-

---. - —- ... —- — -. —- .---

...........

...........

...........

«Аластор, помоги», «Аластор, я не знаю, где он». Язвительные мысли лезли в голову сами собой. Заботиться о королевском отродье — такое себе удовольствие. Радио-демон уже успел сделать этот нескромный вывод, пока участвовал в жизни отеля. Но кому сдались дела этого жалкого здания, когда сами Морнингстары не могут разобраться с собой? Почему именно Аластора должно заботить то, где шляется этот сын Божий? Блудный идиот, наверняка, даже не вспомнил о дочурке, что так беспокоится о его здоровье. Наверняка напился по особому случаю и ползает в самобичевании в какой-нибудь глухой подворотне. Протрезвеет — прибежит. Однако, его не было в отеле уже второй день, подходящий, между прочим, к концу. Куда он мог запропаститься? Всегда сидел в своей башенке, как принцесса без дракона, и не жаловался. Маразм ударил в голову? Сколько ему там? Ай, чёрт с ним. Даже задумываться о возрасте этого тупорылого ребёнка не хотелось. Чем чаще демон думал об этом, тем больше разочаровывался в высшем звене. И правда цирк, коим Люцифер и сделал Ад, поставив себя на должность главного клоуна. Только почему-то не смешно. — Вставайте, сэр, — брезгливо произнёс тот, быстро понимая, что говорит с пустотой. И это Люцифер? По одёжке похож, по всему остальному. М-м… Нет. Он пьян? Аластор присел на корточки, чтобы разглядеть чужое лицо, усердно закрываемое тенью. Сюда никогда не попадал свет. Как же королю повезло, что грешник решил пройтись именно здесь, иначе кто и когда бы его нашёл? — Посмотрите на меня. Изящная рука повела потускневшую щёку в свою сторону. По обыкновению тонкие и острые радужки сейчас были похожи на вполне себе человеческие, казались даже более живыми. Будто он познал дзен. Тот самый невзрачный учёный из старых фильмов, всегда знающий ответ на все волнующие дух вопросы. Но нет. Хорошо что ему просто показалось. Серафим выглядел неестественно. Словно на тупую деревянную куклу натянули чью-то кожу, а сверху нарисовали лицо дешёвой трескающейся краской. С ним явно что-то не то, но по стекающей струйке слюны из кривой, он бы даже сказал жалкой, улыбки было сложно сказать, что именно пошло не так. Его глаза не бегали, не выражали страха. Наоборот. Утягивали своей стеклянностью и пустотой. Гипнотизировали и заставляли смотреть лишь в них, никуда более. Его ресницы как-то слишком спокойно трепыхались, будто и вовсе не смыкаясь между собой. Он моргал вообще? Аластор в глубине души почувствовал, как что-то колыхнулось. Он что, правда испугался обычного томного взгляда? Нет, демон напрягся от того, что за ними может стоять. Лишь спустя пару минут Аластор смог понять, в чём дело. Люцифер не смотрел на него. Его взгляд направлен сквозь, на стену, которую тот прожигал взглядом и до его прихода. А может и не на стену вовсе? Куда-то дальше, меж кирпичей, туда, где никто никогда не бывал. Смотрел на всё и ни на что одновременно. Кажется, он даже не был в сознании, но от этого становилось не менее напряжно. Что здесь случилось?

.........

.........

Я просто хочу -.. —- — —- .---

..........

..........

Раз, -.. .— .-, три, раз

..........

..........

Забери, подними меня

Успокой

..........

..........

.--. —- — —- —. .. — -. . .--. .-. —- ... -. ..- - -..- ... .-.-

..........

..........

Прости…

..........

..........

«Прости, прости меня, прошу» — Твердил он без конца, чувствуя, как с каждой буквой, с каждым словом он всё больше отдаляется от неё. Она почти убила его, почти смогла убедить в том, что тот её не достоин. Отдалилась от него максимально далеко, оставив увядать со смертельными ранами на душе. Показала всю жестокость, которая есть здесь. Здесь, в огромном, самом маленьком мире, в подсознании всего вечного, самого скоротечного. Он создан из его переживаний, из чувств и мыслей, дышащих, заметно кровоточащих. «Что здесь случилось?» — звучал немой вопрос. Саморазрушение. Смена власти, гигантские мечты, раздавившие самого себя. О, Боги, простите. Слишком низко он пал, раз находится здесь. Но это место — единственный выход. Выход, в конце которого тупик, точка невозврата, преследующая его на каждом шагу. За поворотами, вечными коридорами, смотрящими за ним, как мелкие паучьи глазки. Их много, они чёрные и страшные. Будто слепые, но ему точно известно, что он здесь не один. — Кто, глаза? — Нет, не глаза. Он точно знал, за этой дверь кто-то был. Но нет, там пусто. Конечно, не всё так просто. Они впитались в стены, спрятались, испугались. Избегают, молча осуждают. Ему всё равно. Точнее, тот старательно делает вид, что так и есть. Видно ли по дрожащим пальцам и уголкам губ, что он затерялся? Этот коридор вечен, нескончаем, у него нет конца. — А край? — Какой край? — Обычно есть край. Край сознания, горизонта, вечных мучений и страданий — А был ли он у него? А есть ли он вообще, или в этом мире вечно всё? — А она? Она тоже вечна? — Может быть, но как понять, если её нет рядом? — Дом — Какой? — Кирпичный, деревянный. Каменный, покрытый бетонными плитами — Чего? Не важно какой дом, причём здесь это вообще? — Место жительства, жилище; также любое здание или комплекс зданий — Что ты несёшь? Я ведь не об этом. Это не место, не осязаемый объект. Это твоя душа, поющая, когда ты упоминаешь тех, кто тебе дорог. В такие моменты ты чувствуешь себя также хорошо, как после чашечки горячего чая в холодный зимний вечер. Как.. Как под мягким одеялом, когда закутываешься им с ног до головы, тут же найдя удобную для себя позу. Как сжимаешь веки в этот момент с довольной улыбкой на лице и почти светишься. Разве это не ощущение уюта? Разве это не дом? «Я уже утратил способность его чувствовать. Кажется, я больше никогда не смогу люби…» — Тише! Она услышит. Кто? — левый-юркий-боль-оковы-волнение-ь — Беги, слышишь? Тебе здесь не рады. И он побежал. Ринулся с места, спотыкаясь о чьи-то мозги, растянутые по всему пшеничному полю. Оно сменялось коридором, а он, в свою очередь, распахивался в вечную темень. Кажется, это зовётся бездной. Но он здесь уже был, разве нет? Да, ещё до того, как она нашла его. Руки и ноги его не слушались, скручиваясь в макароны в виде бантиков. Его вскружило на месте, он словно полетел. Сбросил несколько килограммов веса, или и вовсе потерял его. — Что именно? — Вес, его смысл. Какое он имеет значение, если в бездне умирает всё живое? Но как тот умрёт, если никогда не жил? Вокруг плавали обрубки чьих-то волос, играла старомодная музыка. Кажется, кто-то говорил за дверью. Но здесь же нет дверей. Острое ощущение наблюдения не покидало ни на секунду. Оно сидело глубоко внутри, словно тигр в засаде. Выжидало нужного момента, когда он, наконец, потеряет бдительность. Не дождётся, он нападёт первым.

НО Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТАК БЫЛО!

Как?

…

Молчание убивало. Резало чувствительные рецепторы, и так израненные пустыми словами, наполненными идиотской ложью. Он пропитан гневом, как слабенькая ватка горьким нашатырём. Он скоро треснет, как стеклянная розочка из бутылки. Покроется кровавыми всполохами, блестящими на солнце. — Что такое солнце? — Это шар. Красивый, сверкающий. Дарящий жизнь на.. А где он? Что это за место? Ошарашенный взгляд метнулся — назад-вверх-вниз — Пустота. Вокруг больше не летают кораблики в виде бабочек, не плавают гигантские золотые черви. Кажется, они не так называются. С каких пор всё вокруг стало таким серым и пустым? Будто он вновь вернулся туда, откуда еле смог выбраться. Щелчок. Другой. За ним ещё и ещё. Не в ритм, не в такт. Ему не нравится. Он морщится, прежде чем открыть глаза. Они у него есть? Да, склизкие, яркие, красивые. — Наверняка вкусные? — Перед лицом висит чужое, более довольное происходящим. Или нет. Улыбка выглядела ещё фальшивее, чем его навыки в балете. Мерзкие зубы чуть заметно блеснули своей остротой. Ему казалось, будто он здесь один. Но тут вернулся слух. Стало понятно, кто так нагло нарушал тишину в бездне. Его бездне. — Интересная ночка, не правда ли? — Вопрос из ниоткуда. Как? Вот же он, источник. Губы неизвестного шевелятся, но ему не ясно, почему уши улавливают его слова лишь после того, как зубы вновь сомкнулись. Мир всегда был такой тощий на цвета и краски? Он что, уснул? — Люцифер, я перед Вами. Так вот, что это значит. Пазл в голове сложился. Хотя нет, была лишняя деталь. Как он оказался там, совсем рядом с ней? В такой странной, даже почти интимной близости? Было ли это всё правдой? Люцифер не мог ответить. Наверное, он даже просто не был способен говорить. Лишь обводить контуры красной божьей коровки взглядом. Нет. Божьи коровки милые и красивые, а то, что перед ним… Лишь жалкое подобие куклы из детства. Потрёпанной, с выдернутыми клочками красных волос. — Обрубки волос — Её лицо стёрлось от времени, проведённого за играми. А одежда порвалась, обнажая чистую кожу, чуть потемневшую из-за дешёвых материалов. В таком случае, это уже не кукла. — Чучело? — Вполне. Старое, стоящее на глубоко заброшенном поле, где уже давно не летают птицы. И кого оно охраняет? Гигантский двор? Мир снов и мечтаний. Такой маленький и хрупкий, но особо влиятельный. Была бы воля короля, тот и сам бы охранял этот мир, тихо, почти бесшумно наблюдая за ним, лишь бы только не спугнуть. — Вставай, быстро. Я не собираюсь работать для тебя нянькой. — Люциферу подали руку с девятью пальцами. Стоило только вяло её пожать, четыре из них тут же растворилось жёлтой дымкой, расплывшейся фиолетовыми искрами. Его заметно тряхнуло, а ноги чуть не отвалились, громко скрипнув старыми шарнирами. Нитки, связывающие суставы, чуть не треснули под силой божьей коровки. Да почему она?! Его обволок чёрный туман. Руку до сих пор сжимало пять высушенных щупалец, издалека напоминающих кисть руки. Присоски намертво сцепились с его запястьем, постепенно утягивая его вниз, под сырую землю. Нет, вроде как, это был асфальт. Обстановка вокруг сменилась. Теперь перед ним было пустое окружение, с каждой секундой приобретающее новые предметы. Шторы, тут же завесившие окна, широкая кровать с балдахином и большое количество антуражной мебели, обрамлённой золотом. Жидкий мозг смешивался с кровью, он не успевал улавливать быстрые изменения в знакомом помещении. Казалось, будто серафим уже был здесь. В одном из путешествий, в тех самых странствиях, из которых его вырвал некто с красной головой. Или это волосы? Понять сложно, когда края его силуэта размывались в радужном свечении. Признаться честно, это выглядит красиво. Затылок отдался сильной болью. Хотелось обернуться и посмотреть, кто посмел его ударить, но что он сделает стене, к которой его прижали? — Меня не волнует, как ты себя чувствуешь, но если Чарли увидит тебя сейчас, то очень разочаруется, уж поверь мне. — Гневный полушёпот взбудоражил мёртвые нервные клетки, заставляя отключившийся мозг поднять взгляд. Пальцы душили, сжимались на артерии всё сильнее, забирая ценный кислород. Люцифер задыхался, почти физически ощущая, как кислород кончался в его лёгких. — И тогда сам можешь додумать, что произойдёт. Или серое вещество в твоей голове вытекло через нос, откуда ты занюхивал всю ту дрянь? — Какую дрянь? Всего пара конфет. — Хриплый возглас едва слышим за биением зайцев в грудной клетке. — Какие ещё конфеты? — Солёные. Или кислые. Со вкусом морской пены, — Люцифер расплылся в пьяной ухмылке. Наверное, у него пожелтели губы. По крайней мере, он перестал их чувствовать. Его голос едва слышим, он говорит одними губами. Рогатое нечто больше не похоже на божью коровку. Скорее на обычную, только отчего-то красную. — Сколько? — Ты предлагаешь посчитать мне воду в море? Послышался шумный выдох сквозь зубы. Он стал ещё ближе, почти стукнулся с его лбом, вспотевшим от возникшего жара. — Сколько? Конфет. — Чуть меньше пачки. Как на день Святого Валентина. Это так романтично, они угостили меня совсем бесплатно. Хватка на шее ослабилась, позволяя крови прильнуть к голове. Но легче не стало. Наверное, только хуже. Но зато он вспомнил имя. — Что за имя? — Имя человека напротив. — Но это не человек — Да, он в курсе. Он не смеет говорить так с ним, он же кроль! То есть, король. — Ты мерзкий. Ты мерзкий. Как чья-то рвота, как большое количество кислого мармелада, заставляющее желудок содрогаться от количества сладкого. Мерзкий, как жёлтые зубы, отдающие мертвечиной даже с такого гигантского расстояния. Странно, Арластот казался намного ближе, чем есть на самом деле. Или прошло время с тех пор, как руки отстали от кожи? Мягкость кровати съела его заживо. Люцифер проваливался в неё всё глубже и глубже, никак не мог понять, где он, всё-таки, находится. — Мне больно. — Вздохнул тот, когда понял, что его кисти были сложены над собственной головой. Было слишком легко управлять им, слишком просто вести в то русло, которое только захочется. Сейчас он был податливым, как жидкая карамель. Лёгким, как заварной крем на торте «С днём варенья!». Сладкий привкус не покидал вязкую слюну ни на секунду. Он был всегда. Такой противный, такой постоянный, что хотелось порвать эту нить. Оборвать сознание, чтобы только перестать чувствовать жуткую боль в каждой клеточке тела. Когда она успела появиться? — Что, отпустило, наконец? — Последнее, что он смог услышать, прежде чем глаза окончательно закрылись. Ещё пару секунд он мог слышать шуршание одежды, а дальше перед глазами заплясали черви. Светящиеся, облитые маслом и какой-то вонючей гадостью. Переливались, путались меж собой, завязывались в узлы, образовывая единое целое. Они заполонили всё вокруг, вскоре загораживая и источник света. А что дальше? Дальше только

ТЬМА

ТАМЬ

МТЬА

АТЬМ

ЬТМА

МАТЬ.

МАТЬ…

МАМА!!!

Мама. Материнская забота. — Там было по-другому… — Гигантские тёплые крылья, сминаемые одеждой. Мешают, все мешают. Горячо, жарко, температура. Градус. — Градус алкоголя? — Нет, жарко, очень жарко. Избавиться от одежды. Ему больно, ему страшно. Он боится, сжимается в комок, как мелкая букашка, способная лишь убегать от опасностей. — Каких опасностей? — Прямо перед ним. Красный. — Опасность? — Да нет же. Красный цвет. Огромный, пугающий. От него кидает в жар и холод одновременно, заставляя недомогать. Он портит этот мир. Ему здесь не место. Всё вокруг рушится, гремит и звенит. Или это просто заложило уши? — Кто-то шепчет — Где? Он обернулся. Тьма. Всё пропало. Глаза привыкали к темноте, где стали проявляться чувства. Страх, боль, отвращение. Они привычны, с ними он давно знаком. Но что дальше? Ощущение вдохновения, страсти, а на фоне возбуждение. — Мерзость — Возбуждение чувств! Рецепторов! Ведь так? Он же не врёт сам себе? Как он мог заменить её на первобытный грех? Как он мог заменить её на жалкую минутную слабость?

предатель

Твердили ему голоса.

Предатель.

Шептал ему демон на плече.

ПРЕДАТЕЛЬ!

Крикнула она.

Кто она?

Кто? — Кто-то, кто дорог — Где? — Там, где тебе никогда не найти — Почему? — У тебя был шанс исправиться — Но я пытался, правда. Она бросила меня, оставила одного. — Просто признай, что ты слабак — Нет! Нет-нет. Нет. Нет, не правда. Нет. НЕТ! Дрожащие пальцы ухватились за запястье с цепкими когтями. Асталор уже держал пряжку ремня, выгнув бровь. Будто не понимал, почему он ещё в сознании. Будто не видел мимолётной паники в его глазах. Хотел воспользоваться его слабостью. Хотел доломать до конца и так хрупкий стержень. Падай. Дальше, глубже. Позволь, не противься. Покажи, что ты силён. Плыви по течению. Поддайся страсти. Посмотри. Посмотри ему в глаза. Глаза. Глаза. Повсюду глаза. Они смотрят. Ты не один. Вы не одни. Смотрят. Поддайся. Страсть. Глубже. Глубже. Глубже. Посмотри. Открой глаза. И он открыл. Всё покрылось гнойными пузырями. — Что внутри? — Набухающее чувство одиночества. — Но что пошло не так? — Он больше не один. Здесь, в его мире, кто-то будто нарочно пытался всё сломать. В мире, придуманным им самим. Это его территория. Его покои, его душа, где он проводил грустные вечера в одиночестве. Стены вздулись, обои покрошились, а воздух набит остротой. Лезвия и стекло были повсюду. Он шёл вперёд, стирая ноги в труху. Он вёл руками по стенам, размалывая кожу в фарш со свисающими нервами, ошмётками костей и кровью со вкусом мёда, стекающей по блестящему «витражу» так медленно, словно это наполнитель неоновых браслетиков. — Ты никогда не был здесь один — Почему? Почему так? Почему Арастол был здесь? Почему не позволил ему уйти? Зачем забрал, почему рвёт пуговицы на белой рубашке? Вопросы поступали с каждым новым действием со стороны красной коровки. Люцифер не ощущал его, но чётко видел перед собой два глаза, прожигающих в нём дыру. Чётко знал, что происходит. Но тут же забывал, постоянно проваливаясь в себя, кровать или под демона. Он не мог остановиться. Вечные американские гонки пошатнули рассудок и желудок, явно попросивший, чтобы содержимое его покинуло. Но серафим не шевелился. Лишние движения вызывали дичайшую боль, дискомфорт и уныние. Ему хотелось стать лужей и больше никогда не двигаться. Только видеться с ней и вместе путешествовать по необычным мирам, созданным из его головы. Тело ныло по прикосновениям. Он желал ласки и заботы, даже мимолётной. Люцифер грезил о счастливом будущем, воплотимом только в его сознании. Но, даже просто мечтая, он не мог достичь совершенства. Помогли ему конфеты. Вкусные и действенные до чёртиков в глазах. Красивые и подозрительно реальные. В последний раз он съел пачку. Пачку сразу, делов-то? Но теперь ему стало казаться, будто путешествие, в которое он отправился, становится бесконечным. Либо же в один конец. По комнате прошёлся стон, тут же подхватываемый следующим. События как в дежавю. Он снова в балете, но вместо ног пальцы, находящиеся внутри него. После каждого действия аплодисменты раздаются уже по его телу, заставляя дёргаться и лихорадочно сжимать пальцы на ногах. Мычать под очередной приём прекрасного вида спорта. Почти физически присутствовать на выступлении, замечая, как сжатые веки напоминают ему калейдоскоп, где изображения шевелятся так быстро-быстро, что серафим и вовсе не успевал улавливать информацию. — Только посмотри, как ты жалок. — Сил разлепить ресницы не хватает. В уголках глаз скопились капли слёз. Кристально чистые, отполированные до блеска. — Уже чувствуешь себя грязью? Грязью. Как свинья с ангельскими крылышками. Будто в дебильной детской игре, за убийство которой дадут один алмазик. Он убил бы сам себя, если бы за это заплатили. Люцифер устроил бы целую церемонию. Представление в плешивом цирке, где вместо ведущего выступал бы сам он, а секретный номер — публичное самовырезание. Интересно, как выглядят его кишки? Хотелось попробовать. Понюхать, облизать. Увидеть, всего лишь посмотреть. Но вместо этого он мог лишь болезненно выгибаться и сжимать бёдра, только бы мерзкие ощущения наконец закончились. Но тут же щупальца развернулись, надавив на кнопку. — Это были пальцы, разве нет? — По крайней мере, ему казалось, что это кнопка. Тишину вновь разрезал стон, после чего на него громко шикнули. В чём дело? Тише, тихо. Люцифер вновь почувствовал лёгкость. То время, когда первые мысли о свободе только начали посещать его. Ещё тогда он чувствовал себя неосязаемым. Паром, вдыхаемым, но не выдыхаемым. Застрявшим в атмосфере, в стенах. Впитавшимся в землю, отдавшись в корни растений питательными веществами. Минералами, водой. Он был влагой, лужей, жалким представлением чего-то живого, дрейфующего на орбите Земли. Земля. Планета. Космическое тело. Приверженец истинного хаоса, такого непостижимого и далёкого ему, что он почти смог его коснуться. Но Люцифера отбросило. Отбросило на тысячи километров назад, в вечную темень. Туда, откуда не возвращается ни одна душа. Туда, куда никогда не приходит она. Страстное ощущение полноты дурманило, забирало без остатка. Выдёргивало из замкнутого круга мыслей, где всё и всегда заканчивалось на одном. И как же быть? — Поддаться. Почувствовать истинное удовольствие — И он чувствовал. Ощутил, как пальцы сменились чем-то крупным, как его откинуло назад, на несколько метров. — Каких метров? — Как он извивался, цепляясь за плечи сюртука. Насаживался навстречу резким движениям, как непризнанная ночная бабочка. Бабочка. Бабочка в крови, в желудке, в лёгких. Впиталась в кости, трескалась в глазах. Кричала в бёдрах, покрывалась слизью на сосках. Сердце, сердце в бабочках. Любовь, любовь, любовь.

Любовь

.-.- .-- ... .--. --- -- -. .. .-..

.-- ... .--. --- -- -. .. .-.. ... .-.. -.-- ---- .. ---- -..- ..--..

Любовь

.........

.........

Я рад

.........

.........

Мы вместе?

.........

.........

Как долго это длилось? Как долго радужные фигурки плясали вокруг них, обвивая танцем и колючими репейниками их тела? Это было чертовски мягко, жутко больно и очень возбуждающе. Люцифер хныкал от каждого приятного ощущения внутри, дёргая пальцами рук. Хотелось впиться в спину демона. Если не зубами, то когтями. Разодрать, сжать руки до хруста костей, показать, как ему приятно. Но контроль над ним был слишком высок. Никаких лишних движений, иначе жестокие укусы, порезы и шлепки по нежной коже. Хотелось всего и ничего одновременно. Как же тяжело держать себя в руках и не сойти на крик. Только страшно стать немилым грешнику и посадить и так ослабевший голос. Из него пытались «выбить» дурь, но кто бы мог подумать, что станет только хуже? Люцифер открыл себе нечто новое. Что-то вроде третьего глаза. Познал вечность, прикоснулся к истинному удовольствию. Вспомнил о ней.

Но тебе к ней больше не добраться.

Почему?

…

…

…

.

Он тяжело дышал. Ему даже на секунду показалось, будто воздух и вовсе не проникал в его лёгкие, слишком уж долго тот не мог вдохнуть ни грамма ценного вещества. Сердце трепетало в груди, пока образы животных продолжали плясать на полупрозрачной ткани, накрывавшей кровать. Странное чувство приятной усталости и чего-то вязкого, разливающегося по крови не покидало ни на секунду. Заставляло расплываться в чеширской улыбке и прикрывать тяжёлые глаза, точно зная, что его не занесёт в недры подсознания. Ему там больше нечего делать. Всё что нужно он уже нашёл. — У меня голова болит. — Это пройдёт. — Аластор, я люблю тебя. — Это пройдёт. Нашёл, но забыл, что любовь ему не доступна. Забыл о том, что попал в её чёрный список. Забыл, что она доставила ему одни лишь страдания, как желала ему одного только зла и бед. Как почти свела с ума. Это убивало. Убивало чувства внутри, резало все цветы и растения, проросшие в органах. Сжигало Адским пламенем все простроенные надежды и мечты, успевшие возникнуть всего за пару секунд в его голове. Люцифер забылся. Потерялся, не заметил её влияния. И снова попался в те же сети. Если бы любовь стала кислородом, Люцифер отрезал бы себе лёгкие, лишь бы больше никогда её не чувствовать.