Время легенд

      Звук расстроенного пианино настаивал воздух в помещении переломанными звуками. Они, как больные с белыми перевязками на гнойных участках иссиня-чёрного цвета, то болезненно стонали, то затихали насовсем, выставляя на передовую треск от пьяных разговоров, бойкие удары дротиков о круглую продырявленную мишень и бессчетный звон встречающихся друг с другом стеклянных стаканов.              Тэхён, задумчиво склонив голову, сидел за барной стойкой, загипнотизированно вслушиваясь в колыбельный наигрыш, и крепко обнимал ладонями ирландскую пинту, которую успел опустошить ровно наполовину. Третью по счёту и точно не последнюю — хандра накатила на него неожиданно и мощно как никогда, скрутив внутренности, мысли и чувства в бараний рог.              Причины ей Тэхён не находил.              О чём Тэхёну грустить? Про таких говорят — любимчик судьбы. Лучший студент курса, стипендиат, писаный красавец, блондин, к тому же — хоть сейчас в рекламу элитных украшений. Тэхён любил свою жизнь, свою прекрасную девушку, друзей и семью.              Тоска скрутила его сердце путами неожиданно. Драконом, пришедшим сжигать вековые города. Войной, которую было не остановить. Он настолько удивился её приходу, что не придумал ничего лучше, чем просто подчиниться.              Ноги сами привели его в старинный бар на краю города, легендарный тем, что в нём с завидной периодичностью случались масштабные попойки футбольных фанатов, заканчивающиеся не менее масштабными мордобоями. Среди студентов бар находился на плохом счету — и алкоголь слишком дорогой, и располагался в неудобном месте (метро поблизости не было, а таксисты сдирали втридорога, сетуя на преступный элемент, ошивающийся поблизости), а посетители зачастую вызывали ряд подозрений и желание смотаться как можно скорее и больше сюда не соваться.              Сегодня атмосфера в баре царила спокойная, даже излишне постная для заведения подобного порядка. Сказывалось начало недели и отсутствие сколько-нибудь занимательных матчей, способных привлечь внимание толпы раскочегаренных агрессивными эмоциями, словно голодными пираньями, фанатов.              Перед расстроенным пианино на обшарпанном венском стуле из букового дерева, выкрашенного в чёрный цвет, восседала занимательного вида девушка, которая разучивала малоизвестную старинную колыбельную.              Она как раз скидывала с видавшего виды пианино потёртый местами бархатный чехол, когда Тэхён с неясными намерениями только появился в заведении, а бородач за стойкой крикнул ей: «Мавританка, а! Снова пришла завывать свои песенки?» — и засмеялся, запрокинув голову к потолку, на что та снисходительно улыбнулась и по-царски уселась на старый стул. Тот, вероятно, являлся самым настоящим достоянием владельца, потому что был сделан известным мастером периода Арт Нуво в начале двадцатого века, но оказался за копейки продан на местной барахолке ввиду обшарпанности и скрипучести ножек, одна из которых то и дело норовила потерять контроль над ситуацией и пасть в этом сражении с устойчивостью.              Девушка балансировала на нём мастерски и умудрялась красиво укладывать тёмные руки поверх разбитых бессердечным временем клавиш.              В её тяжёлых каштановых волосах, вьющихся мелким бесом, змеилась атласная лента цвета пахлавы. Тёмная кожа, гладкая и блестящая как озёрная гладь в ночи красиво оттенялась светлой тканью белого платья. Лицо мавританки отличалось редкой красотой — высокими бровями, длинными ресницами, чрезвычайно выразительными складками верхнего века, под которыми блестели большие тёмные глаза с глубоко задумчивым взглядом. Спинка носа у девушки была узкой, губы крупными и подвижными, а руки, касающиеся алебастровых клавиш — нежными и изящными.              Голос у неё был проникновенным. Глубокое и бархатное контральто напоминало звучание виолончели, богатый звук придавал мелодии чувственность, а легкая сиплость не отталкивала, а зачаровывала.              Колыбельная, которую та принялась неторопливо наигрывать, даже разучивать, мрачная, грустная и завораживающая шарманочным наигрышем уволокла Тэхёна в свои сети как коварные блуждающие огни на болотах. Казалось, что ещё немного — и музыка заведёт его в заповедную часть сознания, похожую на обширные пугающие топи, из которых не будет выхода.              Тэхёна не отпускала из своих уз парализующая тоска, которую усугубляла музыка и выпитое пиво, и он проваливался в неё как в глубокий колодец.              Наваждение почти поглотило его целиком, но тут взгляд зацепился за знакомую фигуру.              Паяц, колдун и фокусник во плоти, который по какой-то неведомой причине отзывался также на мирское: «Пак Чимин», был хорошо знаком Тэхёну по университету — они, мало того, что учились на одном факультете, так ещё и делили комнату целый семестр на первом курсе.              Чимин, притягательный, улыбчивый и общительный парень, поначалу показавшийся ему довольно приятным и милым, со временем раскрыл в себе неимоверно бесящие рационального до мозга костей Тэхёна увлечения.              Тот, с виду вполне себе разумный и адекватный, причём учившийся на серьёзном факультете прикладной математики и информатики, находился, помимо этого, полностью во власти различных суеверий, религий и связанных с ними ритуалов. Практиковал шаманизм, веру в сглаз и попытки вызывания дождя, зачитывался астрологическими прогнозами, выяснял время смерти по дате рождения, а также вынуждал Тэхёна участвовать во всякого рода экспериментах с картами Таро и деревяшками, на которых были нарисованы рунические символы.              Это касалось как маленьких и незначительных деталей по типу астрологических прогнозов, тестов на совместимость, карточных раскладов или разговоров с шаром, так и совсем безумных — Тэхен лично готов был свидетельствовать, что Чимин иногда ночью (наверняка в этот день звезды выстраивались в линию, а какие-нибудь демоны выползали из своих нор, чтобы всякие долбанутые могли покормить их своим безумием) проводил странные ритуалы и под это дело заучивал заклинания, похожие на бессмысленный набор букв.               Однажды, и это стало последней каплей для Тэхёна, который и так держался из последних сил, Чимин закрыл его в комнате и не выпускал, давя на неоспоримый факт в виде ночного сна, в котором он чётко увидел, как Тэхён умирает мучительной смертью, стоит ему ступить на улицу.              Тэхён всполыхнул словно подожжённый керосин и прорычал в ответ, что мучительной смертью сегодня умрёт один Чимин, которого он задушит собственными руками, как только выберется из комнаты.              Потасовка закончилась без крови, но отношения пошли по наклонной, тем более, что Чимин, помимо всего прочего, умел задевать Тэхёна намеренно, выдавая временами чушь, в которую и сам едва ли верил.              «Расклад карт против того, чтобы ты шёл пить сегодня пиво, Тэхён».              «Нумерология, натальные карты, расклад таро, совместимость имён — я проверил всё, но вы с Хёнсу решительно не подходите друг другу».              «Никогда не связывай отношения с этим знаком зодиака».              «Кто-то обманет тебя в ближайшее время. Мне звёзды сказали».              Тэхён решительно готов был отправить Чимина к вышеупомянутым звёздам, придав максимальное ускорение, а потому принял единственное, показавшееся правильным на тот момент решение — съехал от того в другое крыло, подключив связи отца и выхватив целую секцию с двумя комнатами для себя одного.              С бывшим соседом они пересекались лишь в универе. Их общение скатилось до обмена колкостями — Чимин не упускал случая пошутить про смертельную судьбу, а Тэхён обзывал его колдуном и советовал обратиться в заведение, где лечили от расстройств подобных магии.              Тэхён улыбнулся своей прогрессирующий невезучести — надо же было ему нарваться в такое время именно на этого дурацкого мошенника!              Тот бесцеремонно опускается на высокий стул рядом с Тэхёном, игнорируя неприветливый взгляд, широким жестом подзывает бармена и заказывает двойную порцию виски. Он успел сменить одежду после пар — место аляповатой рубашки занимает обыкновенная молочно-белая, разве что отличительная жемчужными пуговицами, похожими на зеркальных скарабеев. На ногах вместо шароваров плотно сидит джинса, а по полу игриво постукивают носками непринужденные «Чаки». Только украшения остались прежними — камни в чиминовых ушах раскачиваются из стороны в сторону как бешеный маятник и неестественно ярко блестят, словно наворованные сокровища в руках бандита, запястья обеих рук окольцовывают браслеты, а сквозь тонкую ткань молочной рубашки проглядывает подвеска с изображённым на ней исламским оберегом — глазом Фатимы: синим стеклянным кругом, в который вписана голубая окружность. Внутри неё чернеет точка, символизирующая зрачок ока.              Её вид кажется Тэхёну отчего-то дьявольским, и он спешит вернуть взгляд к чиминовым глазам.              Тот игриво подмигивает, развязно улыбается и придвигается ближе, намеренно дразня недолюбливающего его однокурсника:              — Что парень вроде тебя забыл в подобном месте, Ким? Расстроенный вид, выпивка в одиночестве, взгляд изъеденного жизнью старца… У нашего любимчика фортуны назрели проблемы? Укладка испортилась? С девушкой поссорился? Или родители зажлобили новую тачку?              — А ты разве не в курсе моих бед? И даже не знал, что встретишь меня здесь? Твои амулетики не нашептали? — язвит в ответ Тэхён, презрительно хмыкая. Чимин облокачивается рукой о стол, поворачивая корпус к Тэхёну и не отрывая от того насмешливого и немного капризного взглядя смолистых глаз, и свободной рукой подносит к полуулыбающимся губам принесённый напиток.              Морщится, поднимая к глазам стакан.              — Конское пойло, зараза… Очень смешно, Ким, с твоим чувством юмора можно идти завоёвывать народы. Но, если тебе так интересно, то мои амулетики нашептали мне кое-что более интересное.              — И что же?              — Что ты — охренеть какой мудак.              — Для человека, который утверждает, что может узнать о прошлых жизнях по линиям на ладонях, а также в два счёта определить проклятье, узрев ауру внутренним взглядом, это звучит как-то слабенько, Колдун. Какая-то поверхностная магия. Не находишь? И я даже не удивлен, что ты ошиваешься в подобном месте. Где ещё можно найти доморощенного фокусника, распивающим палёное пойло, как не в жопе мира?              Чимин иронично вздёргивает бровь:              — А не боишься, что я на тебя, допустим, порчу нашлю? Сам же зовёшь меня колдуном. И так нарываешься.              — Ну и насылай. А то только трепаться и умеешь, — Тэхёну нет никакого дела до порч, он в эту фигню не верит. Как и в прочие магические россказни Колдуна Пака. — Слабо, да? — Тэхён ядовито улыбается — Чимин действительно до глубины души его бесит своим высокомерием и несокрушимым магическим мышлением, и Тэхёну приходит в голову, что если у него получится переиграть Колдуна, то это на какое-то время уймёт ноющую внутри него хандру.              Хандру, от которой не плачешь.              Хандру, от которой вой-внутри-сердца.              Хандру с лейтмотивом колыбельной, в которую зашита безоглядная тоска.              — Ты, дружок, и так выглядишь неважно, — комментирует Чимин состояние Тэхёна, намекая разом и на потухший взгляд, и на сгорбленную спину, и на пиво в одиночестве в захолустном баре на отшибе города. Ни ошибается, не используя при этом ни одного магического амулета. — Я, по-твоему, монстр, добивать тебя?              — Ты не монстр. Ты — колдун. Который ничего-то не умеет, — делает вывод Тэхён. Он, если подумать, даже обижается на этот факт — Чимин вызывает в нём такого рода раздражение, что его с лихвой могло бы хватить на битву с прожорливым демоном внутри. Но тот — всего лишь подделка и Тэхёна спасти не может.              — Душа у тебя не на месте, — раздражающе-нравоучительно отвечает Чимин, заливая собственные слова отвратительным виски — таким же отвратительным, как его тон.              Чимин бередит больное, словно ковыряется иглой в свежей ране, и не удивляется, когда Тэхён гневно на это выпаливает:              — Хватит уже молоть чушь! Не существует никакой души!              — А что тогда существует? — интересуется Чимин, опустошая стакан и призывая бармена повторить. Его жесты волшебным образом работают, как будто он на самом деле владеет магией — напиток оказывается рядом в два счёта. Чимин уже немного пьян и раззадоривать Тэхёна кажется ему забавным. Тот тоже медленно пьянеет и распаляется от этого лишь сильнее. — Что? Что? Что существует? — насмешливо тычется словами словно копьём.              — Разум существует. Тело существует. А эта твоя душа дурацкая — сказка, да и только, — Тэхён злой не на шутку, гневно раскидывает руки в стороны и сбивает на пол стакан, который разлетается на осколки и капли. Рассыпается, как и тэхёново самообладание — вдребезги.              — Угомонись, бес, — добродушно смеется Чимин и извиняюще улыбается молоденькой девчонке, которая подлетает, чтобы разобраться с осколками. Обычное дело в баре — на них даже головы никто не поворачивает. — Ты так бесишься потому, что не понимаешь.              — Я бешусь, потому что не понимаешь ты, — Тэхён повышает голос и тычет пальцем в Чимина. В оберег, который у того в самом центре груди. Он изрядно пьян — тот расплывается на три абсолютно одинаковых глаза и гипнотизирует Тэхёна безостановочным движением по кругу. — Нет. Никакой. Души, — Чимин пьян не меньше. Он позволяет тэхёновым рукам вцепиться в ворот молочной рубашки и притянуть его к себе ближе, чтобы выпалить прямо в ненавистное лицо: — Ты просто… забери её у меня, а? Забери то, чего нет.              Тэхён почему-то шепчет. Шёпот оглушает сильнее, чем смогла бы мощь целого оркестра, и оплетается шарманочным наигрышем и хриплым контральто. Чимин пристально замирает глазами на тэхёновых, словно хочет найти душу, которой-у-того-нет и стребовать с той ответ.              — Ты пьяный в стельку, — пытается вразумить его Чимин. Его шёпот такой же громкий. У Тэхёна загорается кровь, а лицо идёт пятнами, портя идеальный цвет медовой кожи, которая заболевает ожогами.              — Ты тоже, — оппонирует он и настаивает: — Забери! Забери её, чёртов фокусник, возомнивший себя всезнающим оком! Забери и убедись, что ничего не изменится!              Глаза Колдуна блестят, словно чёрные водоёмы, у которых нет дна. В таких гибнет даже лунный свет. Из таких душу не спасти уже никогда.              — Это необратимо.              — Плевать!              — Ты уверен?              Тэхён кивает, а затем безумно и жутко улыбается, рассекая улыбкой, словно серпом, колодистую темноту чужого взгляда. Раздражение давит его как верёвка, свернувшаяся в петлю. Как глаз, который раскалывается на три. Как голос, у которого украли шёпот, и он оттого звучит излишне скромно. Заповедно.              Сакраментально.              — У каждой души своя цена. Какая у твоей? — обманщик вешает на всё ценник и выдаёт себя этим с потрохами. Тэхёну ничего не нужно, ведь он прощается с пустотой. Ему смешно, и смех вплетается в хриплое контральто, словно насмехаясь над грустной колыбельной.              — Хочу твой глаз.              Тэхёну не нужны мутные и отравленные водоёмы, у которых нет дна. Он опускает взгляд на исламский оберег и требовательно повторяет:              — Отдай его мне взамен.              Цена смешная, а потому Чимин разочарованно качает головой и улыбается так, словно говорит: ты об этом ещё пожалеешь.              А после тянется к каучуковому шнурку на своей шее, чтобы снять сине-белый глаз, который раскалывается на три, и торжественно продеть в петлю чужую шею.              Ничего не происходит.              Глаз обычный, купленный по дешёвке в сувенирной лавке.              Чимин просто одногруппник, который досаждает прагматичному Тэхёну магией чисел, карт Таро и неточными нумерологическими прогнозами.              Тэхён просто пьяный и немного уставший от своей насыщенной жизни, в которой каждому от него что-то нужно.              — Ещё по одной? — участливо справляется Чимин и, не дожидаясь ответа, любимым жестом накастовывает им выпивку. Тэхён коротко смеётся над его фокусной манерностью, запихивает жульнически полученный глаз под ворот футболки, благодарно кивает новой порции пива и почти забывает о том, что хандрит.              Мавританка доучивает колыбельную.              Та звучит как погребальная песня.