сквозь смех и слезы

      Две полоски.       Две бордовые полоски на белом куске вытянутой бумажки.       Две четкие, яркие полоски. Одна толще и контрастнее, другая — более блеклая, но достаточно очерченная, чтобы удостовериться в ее существовании.       Две вполне себе очевидные полоски.       Когда Минхо скинул ему фотку — чуть смазанную; наверное, у него руки в моменте дрожали, фоткал впопыхах и лишь бы сфоткать, даже бумажку с края раковины не сдвинул — Джисон подумал, что тот жестко (и тупо) над ним прикалывается. Типа — хаха, смотри, тест на беременность.       Положительный.       Потом — когда Джисон закинул ему пару вопросительных знаков, потому что в шутке был не уверен — стало совсем не до смеха, потому что Минхо написал ему:       Lee_Know       джисон блятб       это тест       Lee_Know       я залетел       Lee_Know       это типв не прикол       Lee_Know       мне не смено       у ме не руки трясутся       Да, Джисон понял, что у Минхо руки трясутся. И что это — не шутка. И что у него тоже тряхнуло в пальцах и груди.       Тем не менее — Джисон не понял подробностей.       Поэтому — как самый настоящий лучший друг — сглотнул комок в горле, отвернулся в очереди магазина подальше от любопытных глаз и написал:

Honey_J от кого?

      В это время лента кассы уползла вперед, и Джисон не сразу понял, что его молоко, средство для мытья посуды и туалетка уже пробиты, и он, блять, мешается, потому что кассирша уже два раза спросила, нужен ли ему пакет, а мужчина сзади матерно вздыхал себе под нос. У Джисона не было вариантов, кроме как убрать телефон в карман и избежать стычки, пропуская входящее сообщение.       Он прочитал его уже на выходе, и когда прочитал, застрял в дверях, где его едва не прижало раздвижными створками, и все-таки на него набухтели вслух — не тот мужчина в очереди и не кассирша, а охранник, который пихнул его в плечо со словами «да что ж ты встал на проходе!».       «От тебя» — эхом стояло у Джисона всю дорогу до дома.       Он не сразу нашелся, что ответить. Потому что — это невозможно.       Джисон омега.       От него невозможно забеременеть.       Но Минхо — каким-то, видимо, образом — умудрился. Если это все правда.       Если подумать, ему нет смысла врать о том, кто может быть потенциальным батей.       Потому что ебался он только с Джисоном.       Джисон мог бы начать подозревать что-то неладное, думать о том, что его за нос водят, хер знает, к браку склоняют или что-то такое — да масса теорий — но это же Минхо. Это его лучший друг с привилегиями, его бро, с которым он дружит еще со старших классов, и с которым они прошли кучу всякого непонятного дерьма.       Джисон мог накрутить себя и сказать: нет, бро, такого быть не может. Ты бета, я омега. Я не могу никого оплодотворить. Иди на хуй.       Мог бы. Если бы это был не Минхо.       Поэтому он только написал ему, что будет через полчаса, кинул молоко в холодильник и выбежал на улицу. И до самого дома Минхо сжимал пальцы на руле, чтобы не дрожали.       Минхо оказался таким же, как и всегда. Никаких изменений Джисон в нем не увидел — все та же серая домашняя футболка, те же шорты, тот же прищур глаз.       Но руки Минхо тряслись даже тогда, когда он открывал дверь — Джисон слышал это нервное копошение в замке.       — Ты как?       Взгляд, который кинул в него Минхо, можно было перевести как «блять, отъебись с такими вопросами» и «а сам, сука, не понимаешь?», но Минхо промолчал, сжимая губы, и ушел в спальню. Хорошо знакомую Джисону спальню. Такую же, как и всегда.       Но с маленьким изменением.       Вся кровать смята, будто из нее не вылезали неделю. Примерно столько, сколько Джисон и не видел Минхо.       Блять. Кажется, до Джисона начинает доходить.       Последний раз они проводили время вместе в прошлую пятницу, и закончили — как это часто у них и бывало — у Минхо дома. Потрахались, пожрали остывший и заново разогретый ужин, снова потрахались — ну так, лениво уже — посмотрели перед сном с десяток тик-токов, посмеялись над чем-то и легли спать.       После этого Джисон Минхо не видел.       А сегодня он — беременный.       Вот и вся логическая цепочка.       И пока Джисон эту цепочку у себя в голове выстраивал, раз за разом перепроверяя и пытаясь найти сюжетные проблемы и несостыковки, Минхо рухнул поперек кровати, зарываясь носом в одеяло, и вдруг — хрипло — рассмеялся.       — Классно поебались, Хани, — слова приглушенные, плохо слышатся из-за складок одеяла, но Джисон, блять, понимает каждое слово, и ему не верится. — Здорово придумали.       Джисон сглатывает.       — Подожди, — он все еще пытается осознать, а осознание упорно не приходит, да и как ему прийти, если это — как ему думалось, как им думалось — невозможно. Они об этом говорили, да и блять, это же всем известный факт: омеги — не способны на оплодотворение, а беты в принципе не слишком этому поддаются. Даже с сильным альфа-партнером бетам нужна дополнительная подготовка и — зачастую — фармакологическое вмешательство, чтобы забеременеть. Омега же не может никого повязать, пусть у тебя хуй хоть тридцать пять сантиметров — дело в генетике и разных репродуктивных системах.       Омега может забеременеть от беты, но бета от омеги — никак.       На этой мысли Джисон и существовал последние полчаса.       — Подожди, хен, давай еще раз, — он садится на кровать и сжимает руки в замок, крутя большие пальцы. Так легче думать. — Ты уверен, что это… я? Может, ты что-то забыл? Может, ты как-то с кем-то…       Джисон затыкается резко, потому что Минхо поворачивает к нему голову и смотрит исподлобья и хмуро. Молчит несколько секунд.       — Ты думаешь, я совсем дебил? — усмехается. — Думаешь, я мог с кем-то потрахаться и забыть об этом?       — Блять, но это же бред! — Джисон все еще не верит. — Как, блять, это может быть возможным?! Минхо, я омега, я не плодотворный, у меня, сука, матка! Я могу забеременеть от тебя, но не ты от меня!       — Не ори на меня, понятно? — Минхо шипит, и Джисон вздыхает, нервно вытирая нос рукавом — просто в инстинктивной попытке успокоиться и не поехать кукухой. Минхо все еще лежит кракозяброй поперек кровати и смотрит прямо на Джисона — он чувствует его взгляд. — Я ни с кем кроме тебя не спал, окей? Я хуй себе могу за это отрезать в клятве. А даже если бы спал, Джисон, я не даю каждому засовывать себе член в жопу. И ты это знаешь.       — Знаю.       — Так прекрати психовать, — Минхо фыркает и садится на кровати, разминая запястья. Видимо, затекли в неудобной приподнявшейся позе. — Работаем с тем, что имеем. Я вообще тебе сказал это просто как факт, чтобы ты знал. Тебя это вообще не касае-       — Не касается? — Джисону смешно. Смешно от ситуации, от того, что Минхо ему говорит, от того, что такой разговор вообще, сука, существует в этой реальности. Смешно по-плохому, почти истерично, но он кое-как держится, позволяя себе раздражаться в рамках допустимого — фыркать и усмехаться, но разговаривать. Спокойно разговаривать. — Если все так, как ты говоришь, если все так, что ты правда залетел от меня — это наша проблема, хен, а не факт, который ты мне решил милостиво сообщить, чтобы я просто знал, что мой лучший друг от меня беременен.       Минхо хмурится, отворачивается, но молчит. Они вообще ничего не говорят ближайшие минут пять, каждый сидя в своих собственных мыслях. У Джисона они — сумбурные и скачущие от трех шагов к истерике до ледяного рационального спокойствия.       Какие они у Минхо — Джисон не в курсе.       Так что надо узнать.       — Хорошо, — он вздыхает, отпуская все свое напряжение с выдохом, и кладет свою ладонь поверх руки Минхо на одеяле. Улыбается, ища контакт глазами. — Что будем делать? Как насчет врача?       — Записался, — Минхо кивает и ерзает, переворачивая ладонь и обхватывая руку Джисона. Смотрит куда-то в одну точку. — На завтра. Можешь со мной сходить? Я, — улыбается дрожаще и переводит взгляд, и в его глазах Джисон видит наконец-то не заведенность и колкость, а потерянность. — Я так пиздецки ссусь, Хани.       Джисон может только кивнуть. Кивнуть, придвинуться ближе и обнять Минхо, чтобы тот мог немного всхлипнуть ему в плечо.       Потому что Минхо — как и Джисон — все еще не может до конца в это поверить.

***

      В коридоре Джисона снова едва не унесло в истерику, потому что очередь из беременных омег обоих полов, всех возрастов и сроков придавила его к стене, и единственное, что его удерживало от постыдного побега из клиники — это дрожащая ладонь Минхо, которой он сжимал джисонову руку до остывшего пота.       Джисон не мог его бросить. Он бы себя не простил, если бы оставил его справляться с этим в одиночку.       Когда из кабинета позвали «Ли Минхо», Джисон какое-то время мыкался перед дверью, не понимая, имеет ли он право вообще заходить, или ему туда нельзя, и есть ли у него причина вообще там находиться, потому что, ну, перед ними была еще одна пара, и они так уверенно и счастливо зашли в кабинет, а вышли еще более довольные — видимо, с хорошими анализами — что Джисон невольно задумался о том, как сильно они с Минхо отличаются от тех людей, кто оказался тут не случайно.       Еще минут двадцать назад из кабинета вышла девушка с мокрыми глазами. Срок у нее был маленький, живота почти не было видно, поэтому Джисон сразу все понял. Понял и пожалел, что все у нее так сложилось.       А потом увидел, что Минхо тоже ее заметил, и крепко сжал губы.       Джисон совсем не хотел, чтобы Минхо проходил то же, что и она.       И их позвали в кабинет. Джисон подвис на пару секунд перед раскрытой дверью, застопорился, и Минхо повернулся на него испуганно, отпустил руку, которую все это время сжимал крепко и сильно, но сзади что-то щелкнуло — какой-то звук дурацкий, типа колпачка губной помады или зеркальца — и Джисон схватил Минхо снова, затаскивая в кабинет.       Беременность подтвердили.       Врач все поняла по их испуганным потерянным лицам и — конечно же — по наводящим вопросам. Объяснила, что такое бывает, и это нормально: репродуктивная система бет универсальна, в зависимости от цикла и партнера принимает наиболее подходящую форму. Это редкое явление, но вполне себе существующее, и они вдвоем — не какое-то исключение из правил, а просто маленькая статистика. А еще Хан Джисону неплохо бы тоже сдать анализы, потому что — судя по тому, что в итоге выходит — омега-феромоны в его теле находятся в слабой позиции.       То есть — Хан Джисон способен на оплодотворение.       И тут Джисон сам узнал о себе много нового. Появились ответы на все вопросы, которые он задавал себе начиная, наверное, с пубертата. И почему его так часто раздражали альфы, с которыми он пытался выстроить отношения, и что его в них не устраивало. Почему он вечно огрызался и грубил, отказываясь вставать в слабую позицию подчинения, и почему ругался на себя, когда снова не смог втиснуться в ожидаемые социумом рамки. Почему — даже в банальном сексе — его до чертиков бесило, когда с ним пытались вести себя так, будто он игрушечный, и что его доля — это быть податливым.       Не мог Джисон быть податливым. Не получалась из него податливая омега.       Он никогда не мог сдержать язык за зубами, искренне не понимал, почему ему что-то нельзя, и абсолютно не вкуривал, что с ним не так.       А дело вот в чем.       Не такая уж он и омега.       Бета-феромоны в нем тоже присутствуют.       И так уж вышло, что в тот самый момент — в прошлую пятницу — у Минхо были те самые дни цикла, когда он наиболее уязвим.       Поэтому так все и вышло.       Минхо беременен.       Вышли из кабинета они тоже за руки. Минхо подергивало каждую минуту, а глазами он снова и снова возвращался к листку с рекомендациями по здоровью и с временем повторной явки на прием.       Потому что — если вдруг — времени у них не так уж и много.       Надо что-то решать.       До того, как станет слишком поздно.       В рекомендациях врача черным по белому прописаны советы по уходу за собой, подходящее питание и все такое, но они все равно вернулись домой к Минхо и заказали доставку из мака. Минхо жрал картошку как не в себя, макая сразу в два соуса, подобрав под себя ноги на кухонном стуле, и Джисон молча отодвинул ему остатки общей порции, из которой взял палочек от силы штук пять.       Им надо было поговорить. Но разговор не шел. Потому что оба нихера не понимали.       Но вопрос висел в воздухе тяжелым грузом, давящей духотой и звоном в голове, и Джисон, спрятав взгляд в столешницу, спросил тихо:       — Ты хочешь аборт?       Минхо еще какое-то время жевал картошку. Внешне его попустило — он перестал дергаться и все такое — но обманчивая расслабленность вопила не о том, что он в стадии принятия. Как раз об обратном.       Он очень, очень нервничает.       — Не знаю. Пока не знаю, — вздохнул, выпотрашивая на тарелку остатки картошки. У Минхо пальцы в соли, масле и соусе, и Джисон смотрит, как он ими спешно подхватывает упавшие картофелинки, беспорядочно тыкает их в соусницы и закидывает в рот. — Не могу сейчас думать. Слишком сложно.       Потом, спустя минуту тишины, прерываемую лишь тихим чавканьем, поднимает глаза.       — А ты?       Джисон мотает головой.       — Не мне рожать, хен. И не я должен это решать.       — Но ты сказал, что это наша проблема. И я хочу знать твое мнение.       Джисон жмет плечами.       — Тоже не знаю. Черт, в душе не ебу. Это слишком страшно. В обоих случаях.       Минхо хмыкает.       — Все равно придется выбирать.       — Придется, но… Блять, — Джисон трет лицо ладонями и собирается с мыслями. Сидит какое-то время молча, а потом вспоминает важную деталь и уточняет: — напомни, когда дата приема?       — Пятого марта. Через неделю.       — Через неделю, — повторяет про себя Джисон и выдыхает. Жмурится, пытаясь разобрать хаос внутри своей башки. Наводит какой-никакой порядок и выдает: — давай переспим с этой мыслью. Пару дней хотя бы, да? Обмозгуем оба. Каждый со своей стороны.       — Да, — Минхо кивает и ерзает. — Но есть одна вещь, я… Могу… как бы сказать… — Минхо дует щеки в тяжелых раздумьях. — Могу я не прислушиваться к твоему вердикту, если он мне не понравится?       Джисон сталкивается с ним взглядом. Понимает, что тот имеет в виду.       Видимо, у него какое-то сложное выражение лица, раз Минхо так всполахивается.       — Не-не-не, я не к тому, что… Боже, Хани, нет, ты ничего делать не обязан, я просто… Черт, я не так выразился, дурацкая фраза получилась, я просто…       — Минхо, — Джисон хмурится, просаживается в тоне, и Минхо на это замолкает и замирает в одном движении. — Я буду тебе помогать. Что бы мы — и ты в частности — ни решили; я буду участвовать. Не знаю, как именно, я не могу обещать тебе чего-то конкретного. Но не списывай меня со счетов раньше времени, хорошо?       Минхо молчит какое-то время. Молчит, а потом улыбается, и Джисону от этого легче — видеть вот эти привычные морщинки вокруг глаз, приподнятые уголки губ и кошачий прищур.       А потом Минхо вытягивает вперед руку с оттопыренным мизинцем, все еще перемазанным в соли и масле, и у Джисона в груди что-то сжимается от их простого и привычного:       — Сквозь смех и слезы?       И Джисону нужно совсем немного времени, чтобы протянуть руку в ответ — как когда-то в старших классах, когда они ругались из-за разбитой приставки, или как в универе, когда оба запали на одного и того же пацана; совсем как недавно, полгода назад, когда они пришли к тому, что делить на двоих одну постель в тоскливые вечера — это хорошее решение.       Поэтому протягивает мизинец, сжимает им перемазанный палец и соглашается, улыбкой на улыбку обещая:       — Сквозь слезы и смех.

***

      Следующие три дня Джисон занимается своими делами, работой и бытовухой. Работа работается, бытовуха тоже проблем не доставляет, а вот то, что происходит у него в башке — очень даже да. Потому что мысли он контролировать не может, и они текут сами по себе туда, куда не хотелось бы. И происходит это даже в те моменты, когда он усиленно сосредотачивается на экране рабочего компа.       Джисон работает на автомате, и даже так у него все получается — профессионализм не пропьешь и не прорефлексируешь. Он сводит треки, рассовывает по папкам материалы, но не получается уложить по полочкам свое внутреннее так же, как и рабочие файлы.       Он все время думает о том, что у них произошло с Минхо.       Он же и предлагал подумать, но предложил это с тем посылом, что им нужно отдохнуть от информации и постоянного пребывания в стрессе. Мол, давай пару дней поживем так, будто ничего не происходит, а потом с новыми силами — и за дело.       Отличная концепция. План рабочий как швейцарские часы.       Вот только нихуя не работает.       Он часто ловил себя на том, что возвращался к телефону к той их последней переписке, где сообщение «от тебя» выкручивало ему мозг. Потом открывал галерею и смотрел на фотку листка от врача — на всякий случай зафоткал, чтобы — ну вдруг что?       Типа — вдруг Минхо что-то забудет.       И вот тут Джисона осенило. Когда он сидел, смотрел на эту фотку с медицинским заключением, перечитывал рекомендации по уходу и все такое — в одних домашних штанах, за компом, в сползшем с пятки носке — прострелило голову.       Он не сможет абстрагироваться. Даже если сильно захочет.       Это же Минхо.       Это его бро, его лучший друг и тот человек, с которым он делил горе и радости на протяжении последних семи лет. С которым он ссорился и мирился за обедами в кафешке, где счет они оплачивали по принципу КНБ. С которым он проходил свои неудачные отношения, которому жаловался по фейс-тайму на дне рождения своего парня-обмудка на то, какой его парень — обмудок, и с которым он каждый раз находил повод встретиться и что-то обсудить.       Это Минхо, с которым он пришел к тому, что отношения — на данном этапе жизни — ему не нужны. Но с которым — по стечениям обстоятельств — можно стать друзьями с привилегиями.       Единственный мужик в его жизни и постели, которому всегда поебать было на то, что Джисон омега. Настолько поебать, что он даже не задался вопросом — насколько это правильно, что какая-то, блять, омега кончает ему в задницу.       И этот мужик от него залетел. Забеременел от Джисона.       От неправильной омеги.       Ноль самокопаний о том, что с Джисоном не так; с Джисоном все так, просто все это время он пытался следовать тем установкам, которые ему, на самом-то деле, не подходили, но то, как Минхо был с ним все это время — это… вау.       Минхо всегда его… принимал.       Не его как Джисона-друга-который-омега-но-какая-то-странная, а как просто Джисона.       Просто Джисона, с которым Минхо дружит.       Джисон так сильно залипает на этой мысли, что чуть не пропускает другую, резко возникшую и едва не проскочившую пулей в мозгу.       Минхо принимает даже его ребенка.       То есть, конечно, Минхо еще ничего не принял, потому что ничего не решил. До повторного приема еще четыре дня, и Минхо за это время может прийти к выводу, что беременность и вся эта родительская ответственность не вписывается в планы его ближайшего обозримого будущего, но дело не в этом.       Минхо принимает беременность от Джисона.       Он не побежал молча пить таблетки или что-то такое; не решил оставить его в неведении и поставить перед фактом о сделанном. Он посвятил Джисона в ситуацию и — Боже мой — даже готов его выслушать.       Дело не в том, сделает Минхо аборт или нет.       Дело в том, что он разделил это с Джисоном.       И может быть — Джисона пробирает мурашками от этой мысли, когда он в пятый раз бессмысленно скользит взглядом по строчке с датой приема — Минхо захочет родить.       Захочет стать отцом маленькому человеку, который появился из-за Джисона.       Вау. Все бро так делают?       Возможно, стоит начать все же с того, что не все бро кончают друг другу в задницы, но об этом думать уже как-то поздновато, а вот о беременности…       Второе вау. Джисон-то, оказывается, тормоз.       Потому что — как можно было упустить из зоны видимости тот факт, что он не просто трахается со своим лучшим другом, а по обоюдному согласию делает с ним то, что он сам не разрешал своим партнерам?       Как можно было проворонить тот факт, что Минхо — это единственный во всем мире человек, с которым он чувствует себя собой?       Которого он принимает любым, и который его — Джисона — принимает во всех его проявлениях?       Окей. Окей.       Это надо обмозговать.       Это нужно как-то переосмыслить.       Потому что, если еще раз взглянуть на ситуацию под другим углом, они оба… не отказываются? Ни от ситуации, ни друг от друга?       То есть они не сели за стол, когда Минхо скинул ему фотки, и оба такие:       — Аборт?       — Аборт.       Они думают. Думают, как будет правильнее. Кому чего хочется.       Они рассматривают вариант того, что у Минхо будет ребенок от Джисона. Что он будет отцом человеку, на которого всю жизнь будет смотреть и думать: а твой папка когда-то меня в задницу трахнул, и получился ты.       Где в это время будет Джисон — никто не знает. Даже сам Джисон.       Но мысль о том, что он может быть в это время где-то рядом, где-то поблизости — может, совсем-совсем близко и совсем-совсем рядом — скручивает Джисону кишки странным чувством волнения.       И оно не неприятное.       Оно нерешительное.       Нерешительное и — у Джисона от этого чувства вырывается выдох — ощущается так, как ощущается что-то действительно возможное.       Как что-то возможное и правильное.       И это еще одно — финальное — вау.

***

      Джисон сам спрашивает у Минхо, когда они могут встретиться, потому что Минхо, пусть и в положении, но не инвалид, и он все еще человек с работой, которую нужно работать. Поэтому Минхо отвечает, что он еще в зале, занимается с последней своей группой подростков, закончит через сорок минут и может приехать потом к Джисону.       Джисон переиначивает планы и говорит, что встретит Минхо, а потом они могут поехать к нему домой, потому что ему кажется, что там Минхо — в его родной обители и с его котами — будет комфортнее.       Так и происходит.       Они встречаются у магазина, Джисон — зачем-то — затаривается целой тележкой, и Минхо на это просто задумчиво моргает на кассе, но все равно рассовывает продукты по пакетам и идет с ним к дому.       Дома Джисон сам хочет сделать ему чай, и Минхо на это снова задумчиво моргает.       И так же задумчиво моргает, когда Джисон вдруг думает о том, что надо начать пить витамины, потому что весной может штырить межсезоньем.       — Джисон, — Джисон дергается по пути к лотку в коридоре и оборачивается через плечо, глядя на Минхо, стоящего в проходе кухни. — Окей, я понимаю, что ты на нервах, но я просто напомню, ладно? Я беременный третью неделю, а не на смертном, блять, одре.       — Я просто хотел почистить лоток.       — Зачем?       — Потому что ты… — Джисон задумывается, потому что — правда, а зачем? — потом находит ответ, лежащий, сука, на поверхности, морщится и фыркает. — Ой, иди ты на хуй.       Минхо смеется, скрываясь обратно в кухне, и довольно так, будто ничего и не случилось:       — Спасибо, уже сходил.       — Минхо-о-о!       Джисону остается только сокрушенно хныкать.       В общем и целом — кроме повышенной активности Джисона в резком приступе «я сделаю сам» — их вечер протекает как обычно. Они едят, обсуждают, как у кого дела, будто между ними и не происходило некоторой хуеты с двумя полосками на тесте, Минхо рассказывает о своих подростках на занятиях хип-хопом, Джисон о том, что у него заказчик — ебалай, и все идет как обычно.       Кроме того, что Джисон пьет пиво, а Минхо — воду с лимоном.       Разговор подходит к своему логичному апогею уже в кровати, куда они завалились по привычке смотреть тик-токи и смешные видео с ютуба.       Джисон лежит на боку, подбородком упершись в чужое плечо, и его взгляд соскальзывает с экрана телефона дальше, чуть за него.       На живот Минхо.       Он не успевает подумать о том, насколько это уместный жест, но ему очень хочется его сделать, потому что это все равно что дотронуться до другой реальности.       Живот Минхо — еще не выросший, обычный его живот — немножко другая реальность, которую можно потрогать.       Что Джисон и делает.       Минхо сначала не реагирует, проматывает еще пару коротких не очень смешных роликов, а потом отводит телефон в сторону. Смотрит на чужую руку поверх своей футболки.       — Что ты делаешь?       — Так странно, — вместо ответа размышляет Джисон, пальцами проходясь по ткани легкой щекоткой. — В тебе ребенок, прикинь? Целый человек.       Минхо хмыкает.       — Технически — еще нет, — Минхо откладывает телефон, возится немного, ставя его на зарядку, из-за чего Джисон ерзает подбородком ему по плечу, и укладывается обратно. Кладет руку на чужую ладонь сверху. — Там еще даже не плод. Маленький стремный эмбрион, похожий на «чужого».       — Но это же временно, — Джисон мыкает, гладя живот медленно, и рука Минхо сверху следует движению. — Все мы такими были, и посмотри — выросли в людей. Даже не стремных.       — Это ты так дума-… Ай, Хани! Не кусайся, ты чего?!       — Не обзывай меня стремным!       — Эй, может, я вообще про себя.       — Тем более, — Джисон вздыхает и трется подбородком, укладывая голову поудобнее. Прижимается ближе к боку, но не налегает, сохраняя центр тяжести на кровати. Только руку кладет плотнее на живот. — Ты точно не похож на «чужого».       — А ты — пох-… Ай! Блять, Хани!       Они смеются и хихикают пару минут, перекидываются шутками и какими-то школьными обзывательствами про «сморщенную жопу деда» и «старый носок забытый в стиралке», а потом лежат молча, отдыхая от рабочего дня и всех тяжелых мыслей, которые преследовали их с того самого момента, когда Минхо скинул Джисону ту фотку. Джисон гладит Минхо по животу совершенно безотчетно, Минхо Джисона — по голове, пальцами перебирая волосы, прислонившись щекой к его макушке.       И Джисон решается спросить.       — Минхо.       — М?       — Ты решил что-то?       Минхо молчит. Джисона это напрягает, но он понимает, насколько это серьезный и для него тоже разговор, поэтому он напрягается телом, но старается оставаться открытым — продолжает медленно гладить живот, даже пальцами под футболку подныривает, прикасаясь подушечками к пупку.       Раньше такая ласка обязательно привела бы их к тем самым дружеским «привилегиям», но сейчас у них на кону нечто большее, чем час потной возни в кровати.       У них на кону их будущее.       Минхо вздыхает тихо.       — Хочу родить, — он сглатывает и быстро продолжает, будто оправдываясь. Джисон чувствует, как напрягся чужой пресс под ладонью. — Это не потому, что я там чего-то нафантазировал, и я же знаю, что это трудно и вовсе не просто, и, поверь, я правда готов, я думал об этом и… ты знаешь, если уж так получилось, пусть меня и не спрашивали — я хочу попытаться, потому что, ну, я беременный, представляешь?       Он улыбается, и его немного потряхивает в кровати, и Джисону горько от того, что Минхо чувствует себя уязвимым в таком положении, но еще он чувствует гордость за него, потому что — он говорит то, чего хочет, и он преподносит это решение ему готовое, сформированное, даже под страхом получить плохую реакцию.       Джисон никогда бы не дал ему плохой реакции, и он хочет показать это хоть как-то. Поэтому жмется ближе, обнимает Минхо поперек туловища и тычется носом в плечо.       — Я бы хотел ребенка. Вообще. Когда-нибудь. Я не придерживался «чайлд-фри», я просто… не видел возможности. Не было человека, с которым бы я хотел это сделать, и не было предпосылок, но раз это уже случилось, я бы хотел… хотел попросить у тебя… согласия? Блять, в смысле, не в том смысле, если ты скажешь «не рожай», я откажусь, но… Было бы здорово, если бы ты…       — Минхо.       — Если бы… М?       Джисон закрывает глаза и выдыхает. Готовится.       Его очередь озвучивать свою точку зрения.       — Я не скажу тебе «рожай» или «не рожай», потому что это твое тело и — в первую очередь — твой ребенок, — Минхо дрожит, и Джисон прижимает ладонь к животу плотнее, растопыривая пальцы. — Тише, послушай. Я тоже много думал. Это случилось — в большей части — из-за меня. Я виноват в том, что тебе приходится принимать решение и…       — Стой. Теперь ты послушай.       Минхо хватает руку Джисона. Крепко держит пальцы.       Очень серьезный и честный разговор, и оба не смотрят друг другу в глаза. Но тем не менее — они рядом. В одной кровати. Держат друг друга так, как могут.       — Ответственность — на нас обоих. Потому что мы оба дураки. То, что ты в меня спустил — это не твой личный промах, у меня, блять, тоже есть голова на плечах, и я мог бы подумать об этом. Мы просто не знали. Оба. У нас очень хуевое сексуальное воспитание, — хихикает. Джисон лыбится ему в плечо. — Но мы же взрослые люди, да? Мы можем принимать последствия ошибок. И я хочу выжать из этой ошибки максимум хорошего.       — Хорошо, — кивает. — Я понял. Выслушаешь меня?       — Да. Прости, что перебил.       — Ты не перебиваешь, — Джисон хмыкает и трется носом. — Ты дополняешь. Но мне тоже есть, что сказать, поэтому послушай, пожалуйста.       Минхо тихо угукает. Дает немного времени собраться с мыслями.       Джисон начинает.       — Когда мы об этом узнали, мы оба растерялись, помнишь? Я пересрался по самое не хочу, Минхо, потому что в моей голове не было такого сценария, я считал это невозможным. И я чувствовал себя подростком, который попал в такую ситуацию, и ты сидишь, тебе шестнадцать, и первая мысль: ахуеть, а маме-то как сказать? Все казалось дико страшным и… неправильным. Типа — так не должно быть, это какая-то нелепая ошибка, какого хера и так далее. Но прошла почти неделя, и я трогаю твой живот, а там — ребенок, понимаешь? Твой. Которого ты хочешь родить и любить. Верно?       — Верно.       — И я думал… Знаешь, это же так очевидно…       — Что именно?       — Минхо.       Джисон сглатывает. Ему страшно говорить это вслух — просить об этом вслух — но это единственный способ.       — Что?       Джисон зажмуривается на пару секунд, чтобы собраться с мыслями, приподнять на локте и впервые за весь разговор посмотреть Минхо в глаза.       — Разрешишь мне тоже попробовать?       Минхо смотрит в ответ и моргает — не понимает. Джисон поясняет, опускаясь ниже, чтобы аккуратно прижаться щекой к голой коже живота, и зрачки Минхо расширяются, когда пупок запечатывают теплым поцелуем.       — Я хочу попробовать, — Джисон шепчет, потому что атмосфера хрупкая, а он делится чем-то очень сокровенным и только на них двоих, настолько интимным, что даже стены не должны этого слышать. Целует еще раз — чуть выше пупка, закапывается носом в тепло и продолжает:       — Я буду на той дистанции, на которой ты позволишь мне быть. Я знаю, что у нас все по-дурацки и запутано, и будет логично, если ты выставишь мне границы, и я, честно, Минхо, я все понимаю, я не идиот, я знаю, что между нами нет романтизма, с которым люди приходят к пониманию семьи, и… может, ты захочешь встретить кого-то другого, чтобы с ним просыпаться и воспитывать ребенка, но… я хочу быть хотя бы где-то, понимаешь? Если ты разрешишь, конечно…       Минхо молчит долго, и Джисона это прикручивает к его животу плотнее и плотнее, потому что ему хочется спрятаться куда-то глубоко-глубоко, потому что он чувствует себя таким открытым и на ладони, он — контекстно — только что признался в каких-то своих настолько потаенных слабостях, что ему страшно даже голову поднимать, не то что ответ услышать.       Ответ он не слышит. Но чувствует, как ему в волосы вплетаются пальцы.       — Хани.       — М?       Он поднимает взгляд не сразу — только после нескольких круговых движений у корней волос. Минхо с этого ракурса смешной и домашний, с двойным подбородком и теплым взглядом, но он гладит его уже двумя руками, и Джисон ныряет щекой в мягко подставленную ладонь.       В нежность, которую они если и проявляли друг к другу раньше, то не так открыто.       Но сейчас уже нечего скрывать. Сейчас уже все на ладони.       — Я боюсь только одного, — Минхо жует губу, и Джисон прикрывает глаза, находясь в чужих руках. — Мне не страшно, если ничего не получится. Но я не знаю, что буду делать, если это превратится в обязательство.       — Не понимаю. Объясни иначе.       — Я говорю о том, что не хочу, чтобы мы «пробовали» только из-за того, что есть ребенок. В том смысле — ты же понимаешь, к чему это рано или поздно приведет. К ссорам, обидам, взаимной неприязни. К чувству постоянного давления. К сожалению за то, что мы сделали.       — Понимаю.       — И я не хочу этого, — Минхо улыбается, и Джисону так грустно вдруг становится, потому что вот эта улыбка Минхо — он столько раз ее видел, и она вдруг обрела для него такой сакральный смысл.       А вдруг он ее больше — такой — не увидит?       — Давай пообещаем, — говорит Минхо, и Джисон хмурится в непонимании. — Как и всегда. Давай?       — Что пообещаем?       Минхо — той рукой, что зарывалась Джисону в волосы — выставляет вперед оттопыренный мизинец.       — Быть честными друг с другом. Всегда. При любых обстоятельствах. И на любой дистанции.       Джисон смотрит на протянутый подрагивающий палец — для Минхо это не менее важно, чем для Джисона — потом ему в глаза, поджимает губы и дает привычную клятву.       — Сквозь слезы и смех.       Палец к пальцу.       — Сквозь смех и слезы.       Они смеются, глядя друг другу в глаза, трясут пару раз руками в воздухе, а потом Джисон притягивает их к себе и целует сплетенные мизинцы. Ложится щекой на теплый живот, чувствует, как ему снова почесывают голову нежными касаниями, и думает.       Главное в жизни — быть честным. С окружающими, с людьми, которых любишь.       А главное — с самим собой.