Loss

— Отвали, — требует Юнги. В темноте коридора проще не бояться пожирающего взгляда и ещё проще быть смелым. — Уверен? — спокойствие в голосе Хосока бесит. — Какой дерзкий котёнок. Хосок очевиден в своих желаниях, но Юнги не хочет быть настолько же очевидным и пытается протестовать, чтобы спасти себя. Маска гордости и без того уже дала трещину. — И котёнка в жопу себе засунь! — слова сочатся ядом. Так себе из Юнги актёр. На всякий случай Юнги жмётся к стене. Другого выхода у него всё равно нет. До двери недалеко, но колени подкашиваются — как сбежать? Стыдно. Стыдно из-за своих желаний, когда желаемое так близко, но нельзя дать понять, что хочется. — О, я обязательно засуну, но не котёнка и не в свою жопу. — В словах Хосока такое откровенное обещание, что до загривка продирает мурашками. Тут так душно. Юнги нервно облизывает губы и сжимает руки в кулаки — как глупо было с его стороны говорить необдуманно. Бежал, километры наматывал — и где в итоге оказался? В логове своего личного кошмара. — Ну что же ты? — Хосок меняет тон на ласковый. — Такой гордый и смелый вне этих стен. И, получается, обещания ты выполнять не любишь? Юнги прикидывает: до двери метра полтора, можно рвануть, успеет же. Раз, два, три… Не успевает, потому что чужое прикосновение парализует. Хосок ведёт костяшками пальцев по щеке. Юнги прикрывает глаза, выдыхает и пытается принять реальность, где он проиграл не только кошмару, но и самому себе. — Помнишь, что ты сказал? — Хосок наклоняется к уху и шепчет. Юнги помнит, несмотря на то, что был пьян. Помнит, как вскочил на стул, глупо смеясь, и во всеуслышание объявил, что лично отсосёт Хосоку, если тот обгонит его по успеваемости. Хосок обогнал его с разницей в два балла, подвинув на вторую строчку в рейтинге потока. Какая же ёбаная тупость. Юнги гений в точных науках, но тупица по жизни. — Не помню. — А голос даёт слабину: срывается. — Незнание не освобождает от ответственности, помнишь? До двери метра полтора. До губ Хосока несколько сантиметров. Ладно. Юнги сдаётся, потому что у него от одного только шёпота встал. Он хочет Хосока. — Ты конченый, — хрипит Юнги и первым сокращает расстояние. Хосок шипит, сжимает талию Юнги руками, кусает за нижнюю губу в отместку. Юнги ненавидит себя за мысль о том, как охуенно тот целуется. Даже лучше, чем в самых горячих мечтах. Хосок тащит его в свою комнату. Юнги больше не считает метры — отдаётся во власть Хосоку. Стены-картонки общежития становятся невольными свидетелями грехопадения Мин Юнги — до сегодняшнего дня лучшего студента потока. Да и нахуй студенческий рейтинг, когда Хосоку не терпится — Юнги уже без футболки и с горящим укусом на плече распластан на хлипкой общажной кровати. Проигрыш ещё никогда не был таким сладким. Юнги кусает своё запястье, когда Хосок крепко обхватывает его член. Юнги не ловит связи с реальностью из-за своей чувствительности. Юнги абсолютно точно не влюблён в этот глухой и самодовольный смех. Юнги лжёт, лжёт самому себе. Нежность неуместна, но Хосок целует его косточку на щиколотке, поднимается поцелуями выше. Бёдра мелко дрожат. Жарко и липко. Юнги задыхается, когда просит Хосока не тормозить, тот кивает и начинает растягивать сразу двумя пальцами. Грубо, глупо и так хорошо на контрасте разгорячённой кожи и холодной смазки. Если бы он только знал раньше, что может быть так… Надо было сделать это уже давно, чтобы не представлять образы в голове, а вспоминать. Он точно пожалеет завтра, если не сдохнет сегодня. — Дыши. — Хосок вводит третий палец. — Заткнись. Пьяное обещание было о другом, но никто не жалуется. Сейчас они довольны раскладом. Юнги всё же забывает дышать и снова задыхается, а Хосок сцеловывает его помутнение рассудка и берёт его медленно и нежно. Так не должно быть. Должно быть грубо и быстро, как их ругань между парами, но Хосок неожиданно ласковый. Это убивает последнюю надежду Юнги на то, что он легко это забудет. Влюбляться — такой отстой. Свою нелепую и ёбнутую влюблённость Юнги прятал под тонной самоуверенности и сарказма, прикрываясь конкуренцией между лучшими студентами. Хосок только смеялся ему в лицо, заставлял злиться ещё больше из-за своего до безобразия красивого голоса. И он единственный, кто не смотрел на Юнги с восхищением и желанием стать друзьями, Хосоку так очевидно было насрать, кто тут лучший. Юнги с самого начала был обречён. У Юнги всё было отлично до этой случайной попойки в общаге у старосты, а вой ночью в подушку — это так, гормоны и временное. Все проблемы из-за алкоголя и отсутствующего фильтра между мозгом и языком — потом поймёт Юнги. А пока… Хосок берёт его за руку и переплетает пальцы. Юнги, забываясь, бесстыдно стонет. — Мои соседи оценят, — довольно подмечает Хосок. — Нельзя прятать твой голос. Юнги, кажется, вообще отъезжает от взгляда Хосока, его голоса, грубых пальцев, от члена в заднице. Всё ещё ласково и так чувственно — сложно будет собрать себя после такого. — Если бы ты знал, как давно я хотел это сделать. — Бёдра к бёдрам. — Заткнуть твой поганый рот, показать тебе при каких обстоятельствах ты можешь кричать. Я мечтал об этом. Хосок ублюдок — это ещё один факт. У Хосока дурацкий смех, от которого Юнги в восторге. Хосок охуенно умный, и это раздражает до ужаса. Хосок весь, от и до, такой бесячий, что Юнги буквально сошёл с ума и вляпался в него. Если это не пиздец, то что? — Не закрывай глаза, — Хосок смахивает волосы с его вспотевшего лба. — Хочу видеть их, когда кончишь. Юнги мечется, закатывает глаза, но к себе не прикасается. Нахуй гордость — уже слишком поздно. Он был готов ко всему, чёрт с ним, встал бы на колени. Минет — это не унизительно, даже когда собираешься отсосать сопернику, в которого влюблён. Унизительно, когда отдаёшь всего себя вот так, на чужой кровати, без единой надежды на взаимность. Хосок замедляется. Его ладони скользят по телу Юнги, будто запоминая каждую линию. Урок анатомии с привилегиями. Внутренний протест полностью подавлен. Юнги распахивает рот, комкает пальцами простынь. Сперма на животе — ебучее доказательство предательства своих принципов, где «никто и никогда не узнает». Хосок хвалит его поцелуем в коленку, не сбиваясь с ритма. Раз. Два. Три. Шумные выдохи и короткий стон. Хосок рядом молчит, переживая свой оргазм, пока Юнги запрещает себе думать о том, как будет жить завтра. Отдышавшись, Юнги сползает с кровати и пытается найти свои шмотки. Ноги дрожат. Мозг держит оборону. — Ты правда думаешь, что я тебя отпущу? Юнги замирает с джинсами в руках. Это даже не смешно. Нельзя смотреть и слушать — страшно же услышать то, что знает и так. Слова имеют блядское свойство запоминаться. — Всё обдумал и просчитал наперёд? — Хосок садится на кровати, простынь тихо шуршит. До двери ещё одна дверь. Сколько ещё вопросов успеет задать Хосок, прежде чем Юнги сбежит? Джинсы, футболка, носки. Юнги спешит — опаздывает на вечерний сеанс самоистязания. — Юнги, — Хосок хватает его за руку, — перестань думать. — Это тебе стоит перестать думать, что ты нашёл себе подстилку на экстренный случай, — как можно спокойнее говорит Юнги, но руку из хватки не выдёргивает и блефует: — Обещание я выполнил, поэтому теперь иди нахуй. Жаль, что в полумраке нельзя ничего понять по взгляду. Юнги отворачивается, когда Хосок встаёт с кровати. Шаг за шагом, и они снова у стены. — Ты же помнишь своё обещание? Юнги жмурится. Это не назовёшь дежавю, потому что вопрос был уже задан. Он кивает, чувствуя, как горячее разочарование растекается в груди. Всё же придётся встать на колени? Но он же дал больше, чем должен был? Боже. — Твоё обещание — мой шанс, — тихо говорит Хосок, ведя носом по щеке. — Шанс на тебя. Шанс держать тебя за руку. — Что? Хосок может быть безжалостным, когда захочет. Именно поэтому Юнги весь в его власти сейчас. Он поддаётся чужим пальцам на подбородке и смотрит в глаза. — Мне встать на колени? — Юнги сдаётся, потому что ничего не понимает. — Не буду отрицать, что хотел бы это увидеть, — Хосок не улыбается, но так очевидно дразнит. — Тогда отпусти меня, я сделаю это. Потом оставишь меня в покое? — Не надо. — Хосок теперь держит Юнги за плечи. — Возможно, позже, когда ты сам этого захочешь. Сила действия равна силе противодействия. Третий закон Ньютона. Юнги знает это ещё со школьной скамьи, но сейчас он не способен мыслить логически. Противодействие? — Что ты хочешь? — произносит Юнги на выдохе. — Хочу тебя себе, — наконец признаётся Хосок. — Это я подразумевал под шансом. Поцелуй меня. Какого чёрта? В каком смысле «хочу себе»? Юнги хмурится, пытаясь найти в глазах напротив хотя бы намёк на шутку, и не находит ничего, кроме искренности. Какая, нахуй, искренность между ними? — Ты же шутишь. — Пытается докопаться до истины Юнги. — Шутишь же? — Нет. Это самое категоричное и серьёзное «нет», которое Юнги слышал от Хосока. До безумия честное, выбивающее почву из-под ног. Юнги слишком привык к их стычкам, где не было места честности и искренности, но сейчас что-то неуловимо меняется. Понять бы ещё, что именно. — Чем больше я противостоял тебе, тем сильнее влюблялся, — ещё одно признание. — Поэтому сила и противодействие. Ты — моя сила. Юнги немеет. Не может ничего сказать, только смотрит. Руки безвольно повисли вдоль тела. — Твоё обещание было таким глупым. Ты сам был пьян и глуп в тот момент. А я проиграл своей рациональности и желанию прикоснуться к тебе, — добивает Хосок. Юнги в очередной раз за эту ночь сдаётся: нерешительно целует, обуреваемый вихрем своих эмоций. Как можно сопротивляться Хосоку? Нежные губы Хосока возвращают Юнги надежду на взаимность. Поцелуй говорит громче слов. Вдруг Юнги понимает: Хосок сейчас голый и телом, и душой. И это конец их соперничеству. Нахуй это дерьмо, у Юнги теперь есть не просто надежда — у Юнги, кажется, теперь есть Хосок. Юнги умён в точных науках, но глуп в понимании некоторых вещей реальной жизни. Ему было сложно принять факт своего влечения к Хосоку, ему и сейчас сложно принять факт взаимности. Во многом ещё предстоит разобраться, но кое-что сейчас для Юнги стало предельно ясным: поцелуи и руки Хосока — это больше не плод воспалившейся фантазии, а реальность.