Благословлены солнцем и луной

«Как же я устала…» Эта мысль целый день крутится в моей голове. Со смерти бабушки журналисты все никак не могли успокоиться и до сих пор пытались «случайно» столкнуться со мной на улице и задать какой-нибудь очередной болезненный вопрос. Или бесцеремонно поджидали меня у входа в дом и спрашивали что-то донельзя грязное — я даже не вслушивалась, но ощущала это по их интонации, взгляду. Или обвиняли меня. Или в чем-то подозревали. Или… Как много этих «или» за последнее время!.. До сих пор они что-то выпытывают и выискивают… Горячие слезы текут по моим щекам, капая на одежду, но я упрямо их не замечаю. «Как же я устала…» Больно терять близких. Очень больно. Но ещё больнее не знать ответов. Ответов на простые, казалось бы, вопросы. Простые для большинства. Но не для меня… Слезы все льются, застилая глаза, а тело, словно на автомате, идёт по улице. Но и тело может давать сбои. Но и чувства могут попасть в омут… Как же я устала бояться, бежать и прятаться. Со стороны, возможно, я и выгляжу сильной, но я то знаю, что давно уже потерялась… «Как же я устала…» А ещё эта недосказанность со стороны начальства. И постоянные косые взгляды боевых «товарищей». Тяжело ощущать себя постоянной приманкой и жертвой, этакой великой грешницей. Где-то в глубине души начинает зарождаться злость. Вначале маленькое пятнышко постепенно перерастает в уродливое чёрное пятно. Если долго называть святого грешником… «Как же я устала…» Я наконец поднимаю мокрые и наверняка красные глаза. Или темные от тех темных мыслей внутри. Если бы меня увидела бабушка, что бы сказала? Оглядываюсь и понимаю, что зашла не в свой район. А уже почти полночь. Хочется кричать так, чтобы сорвать голос, превратившись в безмолвную рыбу. В рыбу… Но и рыбы продолжают чувствовать… Присматриваюсь внимательнее и вижу, что стою прямо перед воротами в дом Рафаэля. Из меня вырывается нервный смешок. Как я забрела сюда? Его дом находится в противоположной стороне от моей квартиры. На меня вдруг обрушивается такая слабость терзаний всего предыдущего месяца, что я не в состоянии сделать хотя бы шаг. Ноги подкашиваются сами собой. «Как же я устала…» Внезапно сзади ощущаю лёгкое дуновение, и сильные руки подхватывают меня за спину, крепко, но деликатно придерживая на полпути к падению. — Рафаэль? — тихо выдыхаю я, поворачивая голову, хотя сама уже знаю ответ. Взгляд этих аметистовых с ярким синим блеском глаз, с одной стороны пристальный, а с другой будто бы ленивый, не спутаешь ни с каким другим. — Что ты здесь делаешь в такой час? — такой банальный вопрос вырывается сам. — Это же я хотел спросить у тебя. Почему ты здесь, — он пристально смотрит в мои глаза, и мне кажется, будто в их глубине трепещется беспокойство за меня, — и как я могу судить, ты долго плакала, — последние слова он произносит тише, будто извиняясь, что увидел мою слабость и считал ее. Рафаэля большинство считает просто взбалмошным художником, который что и делает, так рисует да продает подороже свои картины всяким глупым богачам, а те и рады купить всякую размазню за большие деньги, повесить у себя на видном месте и хвастаться друг перед другом полотном известного мастера. Большинство считает его просто непослушным ребенком, который родился в рубашке, самовлюбленным нарциссом, которому все даётся просто, без особых усилий. Большинство считает его просто богачом со странностями, которые ему сходят с рук… Но они видели лишь вершину айсберга, а что скрывается в глубине человеческой души, видеть отказывались… Так Рафаэль вел себя большую часть времени: с напускной важностью объяснял глубинный смысл своих картин, выражал свое полное безразличие к негативным комментарием в его сторону, по пустякам раздражался… Со стороны он казался поверхностным. Сверхэмоциональным. Себе на уме. Ставящим свои чувства и желания на первое место. Я тоже долгое время считала Рафаэля таким. Быть его телохранителем было не сложно, а странно. Я не могла понять, зачем ему это нужно, если драться Рафаэль мог не хуже меня. Если не лучше. Сопровождать его за новой порцией краски, спасать крабика или черепашку, запутавшихся в сетях, сидеть на веранде и пить лавандовый чай ранним утром, потому что ему приснился очередной кошмар… «Детскость все это!» — сердито размышляла я, когда Рафаэль снова позвал меня к себе посреди рабочего дня, чтобы съесть суп из морепродуктов, потому что ему скучно… Да, у каждого есть свои причуды. Но не каждый, как бы странно это ни звучало, умеет жить. Умеет жить страстно, ярко. Страсть к жизни у Рафаэля одновременно сочеталась с безграничной трепетностью и чуткостью к различным проявлениям нашей жизни. То, как Рафаэль водил кистью по холсту, как держал ее, как смотрел на свое творение, как говорил о нем, как рассуждал о Природе, Времени, Вселенной… Это было не самолюбование, нет. Это была любовь к миру. Рафаэль пытался всей своей сущностью охватить этот мир, пропитать его своей любовью и стремлением к жизни. Оказалось, что в Рафаэле было столько же глубины, сколько в бездонном океане, который он боготворил… — Эй, что с тобой? Ты меня слышишь? — голос Рафаэля раздается где-то сверху, тревожный и звонкий, он вырывает меня из воспоминаний. — Давай я тебя внесу в дом, и ты мне там все расскажешь. Парень поднимает меня на руки, крепко прижимает к себе и быстро идёт к двери. Я осторожно обнимаю его за шею одной рукой и носом утыкаюсь в плечо. Наверно, Рафаэлю щекотно от моего дыхания, потому что он вздрагивает и ещё крепче прижимает к себе. — Не сжимай так сильно. Оставшийся дух выжмешь, — несмело говорю я, потому что должна быть благодарна (тело настолько ослабло, что я в прямом смысле висела на руках парня), а не высказывать мелочное недовольство. — Шутки — хороший знак. Значит не все так плохо, — замечает Рафаэль, но хватку не ослабляет. Быть его телохранителем было не сложно, а странно. Я не могла понять, зачем ему это нужно, ведь можно было нанять кого-нибудь более опытного. Оказалось, что Рафаэль был одинок. Одинок в своем величии, в своем понимании мира. Одинокие или ломаются, или исчезают… Но он выбрал третий путь. Творить. Творить без устали, не ожидая наград. Но все-таки ожидая хоть какого-то понимания со стороны зрителя… Однако Рафаэль часто сталкивался с безразличием публики, а безразличие хуже негативных оценок. Безразличие порождает забвение… Но Рафаэль не унывал и творил дальше так, как подсказывало его сердце, так, как пела его душа. Как говорил он сам, часто между его картинами и взором зрителей словно вставало невидимое стекло. Человек, вроде бы, и видел картину, но прикоснуться к ней, почувствовать ее не мог… Стекло также часто искажало восприятие творчества. А обойти это невидимую преграду люди не решались… Рафаэль без остановки создавал свои картины, носил в голове столько идей, что я порой удивлялась, как такое количество могло уместиться в голову одному человеку. Он заслуживал уважения, хотя бы за то, как усердно работал. Мы входим в дом. Внутри царит хаос, но, как говорит Рафаэль, хаос — это символ мудрости, присущий каждому гению. Возможно, так и есть… В воздухе витает лёгкий аромат морского бриза, смешанный с запахом цитрусового парфюмома и чего-то сладкого. — Подожди меня пока здесь, — Рафаэль заходит в мастерскую, аккуратно спускает меня на диван, подталкивая под спину все мягкие подушки, что попались ему на глаза, и накрывает пледом. — Что тебе принести? — Черничный чай, пожалуйста. Больше ничего, — пытаюсь улыбнуться и прикрываю глаза, вдыхая тихий аромат ещё не застывшей краски. Как только шаги отдаляются, неторопливо раскрываю глаза (голова такая тяжёлая!), массируя виски, и обвожу комнату взглядом. Рафаэль не включил свет — забыл или намеренно так сделал — и теперь мастерская купалась в полумраке, приобретая таинственный вид. Ночь выдалась такая ясная… Я обернулась посмотреть на серебро многочисленных звезд. Красота… Вот бы в жизни всегда было так умиротворенно и волшебно, так сказочно… Губы мои начинают дрожать… Через большое окно лунный свет без труда озарял половину зала, нежно касался законченных полотен. И одного полотна, занавешенного большим куском ткани… Больше всего удивляло, что во всех своих творениях Рафаэль использовал так много синего: фиалковый, сапфировый, лавандовый… Вначале меня даже раздражали все эти, как я считала, однотипные оттенки. Рафаэль же на мое недовольство лишь тихо посмеивался и лохматил волосы на моей голове. Смехом искрилась и синь его глаз. И родинка под левым глазом… В работе охотника не предусмотрены синие цвета. И зелёные или жёлтые тоже. А вот красного хватает. Всеми оттенками красного наполнены наши бои. Бордовый цвет крови товарища, умирающего у тебя на руках. Или алые брызги случайного человека, не успевшего спрятаться в укрытие во время появления странников… Тогда я и осознала ценность синего цвета. Он успокаивал. Приводил мысли и чувства в порядок. Постепенно мне начало нравится рассматривать незаконченные работы Рафаэля, самой домысливать сюжет его картин. Я и не заметила, как это занятие стало моим душевным лекарством… Когда в очередной раз Рафаэль позвал меня к себе, я задержалась в его мастерской. Моё внимание приковала свежая картина, а скорее ее набросок. Он отличался от других по цветовой гамме и композиции. Справа плескался гордый океан, слева красовался небольшой остров, а на острове стоял высокий замок. Но ни они составляли основную часть картины. На переднем плане стояли две фигуры. Очертания их были ещё размытыми. Похоже, что творец сам ещё не определился, как те будут выглядеть. Кажется это были парень и девушка, которые сидели рядом на берегу. Парень в руке держал то ли звезду, то ли… — Подглядываешь? — раздалось сзади. От неожиданности я подскочила. — Нехорошо на незаконченные полотна смотреть. — А ты следишь за мной? Напугал! Если нельзя на нее смотреть, надо было прикрыть чем-нибудь! — Вообще-то этой мой дом. Где хочу, там и хожу, кого хочу,. — Поняла-поняла, — я замахала руками. Если Рафаэля не остановить, порой, он становится совсем занудой. — Эта картина. Она… кардинально отличается от остальных… Рафаэль стал позади меня, не отрывая глаз от полотна. — Ты чувствуешь? — неожиданно тихо спрашивает он и слегка дотрагивается пальцами до моей ладони. Такой жест по отношению ко мне он сделал впервые. Обычно Рафаэль или хватал меня за руку, чтобы мы вместе могли сбежать со скучных встреч художников, или хлопал по плечу, или ерошил волосы, или, в конце концов, набрасывался с удушающими объятиями по поводу какого-нибудь радостного события. Рафаэль был сверхтактильный, и я привыкла к этому, но это прикосновение отличалось от остальных своей чувственностью. По спине невольно побежали мурашки. — Что? — удивлённо задала я глупый вопрос и непонимающе взглянула на Рафаэля. — А? Что? — Рафаэль встрепенулся. Он выглядел растерянным, будто вынырнул из глубин своих мыслей в реальный мир. Увидев, что касается моей руки, лишь улыбнулся кончиками губ. Но улыбка эта вышла грустной. — Ах это, — Рафаэль снова придал себе невозмутимый вид и, отстранившись от меня, подошёл ближе к картине. — Решил немного попрактиковаться в другом стиле. Как тебе? — Необычно видеть людей на твоих картинах. — я тоже подошла ближе к полотну. — Они выглядят счастливыми. Как в сказке. — Счастливыми., — задумчиво протянул Рафаэль. Сегодня он был другим. Сегодня он был… настоящим? — Возможно. Думаю, да, так и будет. В сказках же всегда счастливый финал? Он подмигнул мне и с прежним задором (от задумчивости ни осталось и следа) стал рассказывать, как провел вчерашний день… Значит ты последовал моему совету… Я вздрогнула, когда почувствовала прикосновение холодных пальцев к запястью. И музыку. Я услышала нежную мелодию, льющуюся откуда-то сверху. Удивлённо повернулась. Рафаэль сидел рядом. Я снова настолько глубоко задумалась и даже не заметила, как он пришел, как включил музыку и принес чай, похоже, с бисквитом?.. Так вот, что это так вкусно пахло… Лунный свет тихо обрамляет встревоженное бледное лицо парня, заглядывает в его глаза, теряется в его мягких волосах… Или не мягких?.. Я ведь их ни разу не касалась… Странные мысли… — Почему ты опять плачешь? — шепот, и рука Рафаэля тянется к моему лицу. И правда, почему?.. Быть его телохранителем было не сложно, а странно. Я не могла понять, зачем ему это нужно. Хотя, мне кажется, я потом осознала. Рафаэль хотел заботиться. Хотя любил прикрывать эту заботу всякими шуточками и странными действиями. Хотел заботиться о ком-то, делиться своими впечатлениями, рассказывать анекдоты, ходить на пикники… Хотел, чтобы его понимали… Много раз он вырывал меня из лап одиночества, ярким мазком разукрашивая мой день; свежим ветром наполняя мои мысли новыми планами; даже помогал в сложных ситуациях, совсем не волнуясь за свой авторитет. Когда мне было грустно или обидно по разным причинам и Рафаэль замечал это в нашей переписке, то непременно звал меня прогуляться по городу под разными предлогами, будто он зовёт к себе телохранителя. Но я то знала, что делает это он не ради себя… Однажды на моих глазах погибла семья. Среди них было несколько детей. Хотя я совсем не знала этих людей, но это кровавое событие стало для меня настоящим потрясением. Целый день я ходила как в воду опущенная, не замечая и не воспринимая ничто и никого. Когда наконец закончился рабочий день и нас отпустили домой, я просто побрела вперёд, занятая своими мыслями. И не заметила, как вышла на проезжую часть. Свет фар и визг шин… Тот момент я плохо помню, но знаю точно: Рафаэль спас мне жизнь, рискуя собственной… В тот вечер он отвёл меня домой, отпаивал чаем, уложил в постель, рассказывал какие-то анекдоты, остался со мной на ночь, потому что меня начало знобить… На следующее утро он отменил свои встречи, позвонил моему начальнику доложить о моем самочувствии, сходил за лекарствами и продуктами, приготовил суп, провел со мной весь день… Он ничего не расспрашивал, а я не могла удержать в себе эту боль. Расплакалась прямо перед ним, все рассказывая и рассказывая о многочисленных смертях невиновных… Рафаэль не перебивал, а внимательно слушал, позволив себе приобнять меня. Тогда Рафаэль открылся для меня с новой стороны… Тот момент я плохо помню, но знаю точно, Рафаэль спас мне жизнь… Эта искренность наряду с безбашенностью, эта эмоциональность рядом с задумчивостью, горячее сердце и пытливый ум подкупали меня. Рядом с ним мне было легко. Рядом друг с другом мы могли молчать. Но это молчание наполняло нас новыми смыслами. Однако я почему-то никогда не говорила ему об этом. Да и Рафаэль, обычно такой разговорчивый, не говорил прямо, как ко мне относится. Возможно, наши отношения были понятны нам. Возможно, наши подколы друг друга, которые постепенно переросли в трепетное отношение, были предрешены Небесами… <i>Рафаэль был одинок, и своим другом он выбрал меня… Я мотнула головой, зажмуриваясь. Слишком много мыслей. Слишком много чувств. И какие-то они все неправильные… «Как же я всё-таки устала…» — Прости, не хотел тебя пугать, — Рафаэль отдергивает руку, даже немного отодвигается от меня и начинает судорожно наливать чай в чашки. — Просто у тебя слезы…и я подумал… — Что ты, все нормально, — только сейчас я поняла, что парень неверно расценил мой жест. Я ещё не видела его таким. Потерянным. И таким искренним… Мне стало неимоверно жаль. — Не говори глупости, забота не может пугать. Просто… просто день выдался слишком сложным. И не только день… Ты прости, что все так получилось. Пришла к тебе почти ночью, мешаю тебе отдыхать… Так много мыслей в голове. И чувств. Сложно сейчас справиться и разобраться… — Значит пока не будем говорить, а попытаемся заглянуть в себя. Попытаемся принять и понять себя. Закрой глаза, — Рафаэль отпил из чашки и закрыл глаза, опираясь на спинку дивана. — Я посижу рядом. Ни о чем не думай сейчас. Я последовала его примеру и попыталась расслабиться. Чай приятно согревал все внутри, наполняя тело приятным теплом. Благо, что завтра выходной и не нужно будет идти на работу с этой тяжёлой головой и плохим настроением. Быть образцом девушки-охотника и даже примером для некоторых парней. Притворяться веселой, когда грустно, счастливой, когда плохо. Думать о смерти, видеть ее, а говорить о жизни и вечности… Я до боли сжала руки, пальцами впиваясь в ладони. В носу защипало, а тепло от чая стало покидать меня. Хотелось разрыдаться, как прошлый раз. Выплеснуть весь гнев. Наконец сбросить с себя этот груз. Но кому от этого станет легче?.. Как же я расклеилась в последнее время…стала такой слабой… — Не страдай в одиночку. Если больно, кричи. Если плохо, говори. Плевать на мнение других. Главное, оставайся счастливой. Я вздрогнула от неожиданности и распахнула глаза. Рафаэль продолжал сидеть в умиротворённое позе с закрытыми глазами и говорить. — Ты случайно оказалась у моего дома, но, возможно, не случайно в такой миг. Не знаю как, но ты услышала меня… Неужели и Небеса услышали меня?.. Ведь Небеса хотят, чтобы мы встречали не тех людей до того, как встретим того единственного человека. Чтобы, когда это случится, мы были благодарны… — парень открывает глаза, но не смотрит на меня. О чем он? О чем говорит? Суждено ли мне вообще разгадать тебя, Рафаэль?.. В груди стягивается болезненный узел. Кровь приливает к голове. Я тихо выдыхаю, не смея прерывать речь. — Потерю близких всегда тяжело пережить. Потерю любимых забыть невозможно. Невозможно смириться с этой несправедливостью. Хочется поделиться этой болью. Но уже не с кем… Голос Рафаэля приобретает невиданную силу. Он неожиданно подаётся вперёд и с горечью заглядывает мне в глаза. Его зрачки потемнели, сделались огромными, как космос. Дыхание его становится тяжелее, когда ледяные пальцы трепетно касаются моих щек. Снова вздрагиваю, как завороженная, продолжая наблюдать за таким Рафаэлем. Лишь чувствую, как мое сердце маленькой птицей быстро бьётся о грудную клетку, а щеки розовеют… Замираю, не смея прервать его, не смея отодвинуться, не смея тем более оттолкнуть. Какую боль таит его душа? О чем не рассказывает его сердце? Исповедоваться должна была я… Но его рана ещё кровоточит… А сердце мое… Почему так трепещет?.. — Если не поторопиться, то может стать слишком поздно. Если бояться, то в этом страхе можно потерять самое ценное и до конца жизни влачить жалкое существование, цепляясь за осколки прошлого. Осколки, которые невозможно не выбросить, не вытащить из тела. — Рафаэль переходит на шепот, все так же внимательно глядя на меня. Что же моя душа… Отчего она так болит? Словно и в ней засел острый осколок, грозясь пробить меня насквозь… — Единственным, чего нам стоит бояться — это страх… Быть одиноким изначально или стать таковым навечно — большая разница… — одинокая слеза скатывается по его щеке… Вдруг Рафаэль отдергивает руки, словно сделал что-то неправильное. Словно снова вырвался из забытья своей мечты… Неловко оправдывается, поспешно вытирая мокрую дорожку от слез. Даже улыбается, пряча лицо в тени… У меня же внутри что-то обрывается. Стремительно летит вниз, ломая все мои страхи и сомнения. Сердце тяжело стучит. Тяжело… Что чувствую я и правильно ли я поступаю… Чем оправданы мои действия?.. Свет или тема… Слова или действия… Что толкает меня на этот шаг? — Рафаэль, — лишь тихо произношу я, трясущимися пальцами хватая того за запястье, и подаюсь вперёд, сокращая расстояние между нашими лицами. Мелодия над головой продолжает играть, становится глубже. И как бы честнее. Лунный свет ярко освещает наши лица, обнажая все эмоции, не давая слабости (или силе?) скрыться. Тревога плещется в его аметистовых глазах. А родинка под левым глазом смеётся… Встревоженно обхватывая мою руку, Рафаэль хочет что-то сказать… Мои губы отчаянно накрывают его… Моя рука в его волосах… Все-таки они мягкие. До одури… Быть его телохранителем было не сложно, а странно. Я не могла понять, зачем ему это нужно. Такой странный… И одинокий. Я не сразу разглядела это. Ведь казалось, что он, купаясь в лучах славы в гордом одиночестве, рад этому. Один случай многое изменил для меня… Как-то Рафаэль написал мне, что простудился, объевшись мороженым, и потому освобождает меня от обязанностей телохранителя на время своей болезни. Письмо было неестественно веселым, и мне показалось это подозрительным. Рафаэль не любил показывать свою слабость и часто прятал ее под напускной веселостью. Как-то он серьезно поранил руку, а мне написал, что поцарапался. Когда я пришла к нему домой, нашла Рафаэля, пытавшегося остановить кровь какой-то тряпочкой в ванной. Тогда я перепугалась, подумала самое нехорошее… Стала судорожно искать бинты… Рафаэль был искренне удивлен моим поведением. Ведь это был первый раз, когда о нем кто-то так беспокоился… Тогда он подарил мне рыбку, которую создал своим эвол… И на этот раз я решила пойти к нему, хотя на часах уже показывало четверть одиннадцатого. Наспех собравшись, через полчаса я была уже у дома Рафаэля. Дверь как всегда была открыта. Я быстро прошла в студию. Парня там не оказалось. Позвала его, но мне никто не ответил. Я запаниковала и решила всё-таки пройти в его комнату. Тихонько постучала, в то время как мое сердце громко стучала о грудную клетку и пульсировало в ушах. Никто не ответил. Тогда отбросив все предрассудки и сомнения, я распахнула дверь и увидела Рафаэля, лежащего на боку в кровати. Он лежал с закрытыми глазами и часто-часто дышал. Я подбежала к кровати и взяла за руку — пульс его и так постоянно учащенный был донельзя быстрый. На лбу блестела испарина, хотя лоб и руки были холодными. Даже очень. — Рафаэль! — громко позвала я и легонько потрясла парня за плечо. Он лишь тяжело вздохнул и поморщился. Что же делать? В тот момент мое сердце сжалось так болезненно, как никогда. Стало на самом деле страшно. Ведь я не знала, что делать. Внезапно рука Рафаэля, до сих пор покоившаяся в моей, вздрогнула и сильно сжала мою, а его тело начало мелко дрожать. С минуту я раздумывала. А потом приняла решение, которое, как мне казалось, являлось единственно верным в тот критический момент. Я тихонько легла напротив парня, который продолжал держать мою руку, хотя глаз не размыкал, натянула на нас плед, который валялся на полу рядом, и свободной рукой обхватила его талию. Рафаэль продолжал дрожать, и я подвинуться чуть поближе, чтобы больше его согреть. Снизу вверх я взглянула на лицо парня — подрагивающие ресницы, морщинка между бровей, чуть разомкнутые губы. — Тебе, наверно, очень плохо, — прошептала и аккуратно коснулась щеки, поглаживая. — Почему ты не говоришь, что тебе плохо, а пытаешься пережить эту боль в одиночку? Я же твой телохранитель и могу всегда спасти. Скажи только как… Так одной рукой я крепко сжимала руку Рафаэля, другой — поглаживала его лицо. И совсем не заметила, как уснула. Сквозь сон (или мне это только привиделось) я почувствовала холод, потом снова — тепло, прохладное дыхание на щеке и тихое «Спасибо» у уха. Помню, как тогда я улыбнулась, повернувшись набок, и продолжила крепко спать… Когда я проснулась, Рафаэля рядом не оказалось, чему я обрадовалась: значит ему лучше — но в то же время и забеспокоилась. По коридору быстро пробежала до мастерской. Рафаэль был там. Он стоял лицом к раскрытому окну. Волосы его тихо трепетали на ветру, руки покоились друг на друге. Он наблюдал за едва проглядывающим восходом солнца над спокойным морем. И сам казался таким умиротворённым… Я немного прошла вперёд и кашлянула, не зная, с чего начать разговор. Мне вдруг стало неловко от всей этой ситуации. Как Рафаэль отреагирует на мое вечернее самовольство, к тому же довольно интимное? Стоит ли ему объяснить, что вчера произошло и как я оказалась в его постели?.. Однозначно стоит… Рафаэль обернулся, и слабая улыбка озарила его лицо. Он покачал рукой, подзывая меня к себе, а сам продолжил смотреть на восход, который становился ярче и румянее. — Я знал, что ты сейчас придёшь, поэтому только что заварил черничный чай, — произнес парень, когда я стала рядом, неловко поглядывая на него. — По утрам же пьют черничный чай? — продолжил, все еще глядя на золотистый океан. — Эм, да, наверно, — я набрала побольше воздуха в лёгкие, — Насчёт вчерашнего дня, хотя…скорее ночи… я… — Чшшш, — Рафаэль прикоснулся к моим губам прохладными пальцами, как бы призывая замолчать, и наклонился ближе к моему лицу. Он улыбался. И улыбка эта уже не была уставшей. А была такой… тихой. Да, именно тихой. И немного печальной… Солнце отражалось в ставших темно-синими зрачках, нежностью обрамляя бледную кожу парня. Маленькая ямочка на щеке смеялась этому свету… Мою сердце затрепетало… Ветер подул с новой силой, закручивая наши волосы в причудливом танце. Я на миг зажмурилась, словно прогоняя нахлынувший морок, а когда открыла их, Рафаэль снова смотрел на океан. — Давай не будет нарушать хрупкую гармонию утра ненужными разговорами и громоздкими объяснениями. — прошептал он. — Только не сейчас… Лишь добавлю, что такое безграничное внимание бесценно. Не знаю, чем я, весьма несносный и придирчивый малый, заслужил от тебя такое к себе отношение. Спасибо… — Но… ты не злишься? — На заботу невозможно злиться. Ты увидела то, что не видели другие. Сделала то, что не делали другие. Возможно поняла то, что не захотели понять другие… Позже мы поговорим о случившемся. А сейчас я благодарен, что ты рядом. Рафаэль обернулся и порывисто прижал меня к себе. Он был уверен, но руки его подрагивали. В тот миг с моих ресниц сорвалась крупная слеза. Что-то внутри меня изменилось… Золото солнечных лучей мягко целовало наши макушки. Тепло разливалось по нашим венам… Как же я устала. Устала бояться…