Пообещай мне

Петя перевелся в Питер ранней весной, практически год назад. И где же он теперь? Шаги синхронные, небыстрые. Курят оба, каждые метров двести-триста останавливаются, потрошат пачку из кармана Пети — и идут дальше. Игорь измотан молчанием, но ни на чём не настаивает, потому что усугублять ситуацию — себе дороже. Ссоры не было, а что было? Просится шутка про обоюдное остывание без возможности повторного нагрева, но шутка эта совсем не смешная. После новогодних праздников свалился на головы такой ворох дел, что ни поспать, ни поесть нормально, ни — тем более — с подобием личной жизни разобраться. Вот интересно, возможно ли долго и счастливо для тех, кто в момент осознания зарождения чувств тут же приступил к их физической реализации? Полгода назад они точно также поздним вечером приехали сюда, взбудораженные общей задачей и азартом от предвкушения её скорейшего решения, в легкой одежде, с холодным кофе в руках. Петя не ершился, улыбался по-доброму и с удовольствием слушал внезапно открывшегося Игоря Грома-экскурсовода: о мостах, фонарях, оградах, реке, трамваях, деревьях и камнях на каждой набережной. И в этой залитой закатным солнцем акварельной пасторальной картинке, кажется, растворилось всё прошлое, всё земное зло и ничтожность. Остались только они двое, жаркое лето и город Санкт-Петербург. В тот летний вечер Петя с Игорем впервые поцеловались. Успели бы, наверное, еще что-то сделать, но Петя вежливо подвёз друга (коллегу, товарища, своего мужчину) до дома, мигнул фарами на прощание и исчез. Неопределенность за порывами нежности в их странных взаимоотношениях закрепилась также прочно, как и образ ехидной и жесткой машины для расправ над наркоманами закрепился за майором Петром Хазиным — за эти долгие месяцы упорного труда. Возможно, именно это убийственное сочетание суровости и мягкости подкупило Игоря больше всего. Он любит головоломки и контрасты, а Петя из них состоит целиком. Сейчас — припарковались у Петропавловки — пешком идут через мост — к Горьковской, чтобы потом спуститься по ступенькам к воде, всё еще замерзшей воде. Еще чуть-чуть и места эти засияют свежестью, вседозволенностью, торжественностью и жизнелюбием. Позже. А пока — Нева подо льдом. Сейчас город неосторожно глотает февральский воздух, в котором вот-вот разольётся весна. — Петь, тебе надо оно? Всё. Всё? — Что «всё»? — Переезжай ко мне, Петь. Петя замер. Как бы они ни проникли друг другу под кожу, как бы ни прониклись взаимностью, о полноценном сожительстве он не задумывался. То ли боялся, то ли не хотел быть еще более зависимым. Да и общая обстановка не предполагала, к тому же, страх «серьезных» отношений душил, душит и, видимо, отпускать не планирует. — Зачем, дядь? Нормально же всё у нас. Петя сказал сначала, потом осёкся. Грубое, защитное «дядь», которое Игорь не заслужил и не слышал давным-давно, прозвучало резко. Игорь в удивлении распахнул глаза, ссутулился и уставился на противоположную сторону Невы. — Хорошо, Петь. Вот только у тебя под диваном лежат мои синие боксёры, в ванной зубная щетка, ты сам ее купил, а у меня в шкафу твои толстовки, футболки и полотенца, плита до сих пор вся в кофе сбежавшем, хотя варил ты его почти месяц назад. Ничего не смущает? Петя вскинулся и хотел возразить, но быстро сдулся, поправил шарф нервным движением правой руки. Он не хочет говорить: «Я боюсь надоесть тебе», он не хочет вываливать признания типа «Ты устанешь» и «Тебе не понравится». А что Игорю может не понравиться? Ведь эти полгода действительно были непростыми. Может следующий шаг логичен, но не в картине мира «бывшего наркомана», который изводит себя тревожными уничижительными мыслями на регулярной основе. Пришлось собраться с мыслями и продолжить говорить. Чего-чего, а полумер и пренебрежения Игорь не достоин точно. Петя пнул ледышку носком ботинка. — Дверь в туалет? — Хорошо. — Обои в коридоре новые? — Везде, если хочешь. — И кофеварку. — Я тебя люблю, Петь. И Петя замер. Так! Так как слишком для этого вечера, для этого февраля, зимы, года, здравого смысла, он просто не справляется, потому что признания — это — совсем другая история, сколькими признаниями в своей жизни он все пускал под откос (Нину Петя себе всё еще не простил), а здесь! Игорь, Игорь Гром, правдивый и умный, твердолобый балбес, поддержка, человек, в котором Петя обрел настоящее и с чьей помощью смог стереть вонючую больничную пыль с прошлого…. — Я перееду. Летом. Отметим здесь же? Петя говорит это, а у самого дрожит голос, дрожат колени, хочется смеяться, а в груди ширится чувство сильное и теплое, уже точно достойное Игоря Грома и принадлежащее ему одному. Целоваться на пустой набережной на исходе зимы, потом в полусонной, сосредоточенной радости добраться до дома — поехали к Пете — вместе. Вместе по лестнице, вместе в душ, ладонями по плечам, спине, каждое из прикосновений как признание. Немногословно, но так, как правильно, может показаться, что даже скупо, сдержанно, но в каждом поцелуе — щеки, шея, пальцы, ладони — столько откровения, что в пору смутиться. Ванна окутана паром, из душевой кабины, в которой они заперлись, пар расползся по помещению и спрятал их от всего мира. Только они, горячая вода (горячие губы на члене), ласка, наступающее утро и умиротворение. Петя точно понял, что выполнит обещание.