Мама

Пора тестов продолжалась, но Мегуми с Итадори больше не прогуливал. Почти все предметы он сдал на сто баллов, за исключением истории Японии на восемьдесят пять и химии на восемьдесят один. Общение с Юдзи в школе тоже сошло на «нет»: вместе они только обедали и занимались в паре на физкультуре. Как будто в тот сумасшедший день Юдзи ему хватило сполна, как раз до конца семестра.  Хотя это был первый день за долгие годы, когда ночь не сопровождалась навязчивыми мыслями, крутившимися в основном вокруг одного человека. Мегуми всегда много думал в постели. Анализировал прожитый день, всё ли успел, не совершил ли серьёзных ошибок. С подростковых лет перед сном начала непременно всплывать она. Казалось, её образ так въелся в мозг, что он мог бы нарисовать её с закрытыми глазами. Каждый раз так сильно хотелось плакать, думая о том, чего его лишили много лет назад, но ни одна слеза не смела сорваться с ресниц. Возможно, придётся засунуть в глаза по луковице, чтобы проплакаться за многие годы, в течение которых этого сделать не удавалось. Потом неизменно восходило солнце, а Мегуми, разбуженный трелью будильника, потирающий сонные глаза, снова и снова понимал, что ответа на свои вопросы так и не нашёл. Ни одна ночь не приоткрывала перед ним завесу самых страшных тайн: гордилась бы им мама? любила ли она отца? любила бы его такого, каким он был сейчас? каким он был, когда они были полноценной семьёй? Что вообще значит «полноценная семья»? Мегуми бы ни за что в жизни не ответил, что это семья из двух родителей, существующих в браке и имеющих на ребёнка равные права, как то было прописано во всех официальных документах. Полноценная семья — это та, в которой царит гармония, любовь, уважение и духовная целостность, а не численность на квадратный метр.  Вот у Итадори вполне себе семья полноценная: дедушка внука любил безукоризненно, тот отвечал тем же. Сиротой, конечно, быть сложно, но Итадори-сан компенсировал, как мог (так говорил Юдзи, и Мегуми, слушая его необычно серьёзный тон, не имел оснований не верить). А у семьи Мегуми крылья не просто подрезали, а отодрали. Отсутствие матери в доме ощущалось каждую секунду. Как будто она просто очень сильно опаздывает, но почему-то так и не приходит, и начать жить без неё они не могут. И к ужину из шкафа полагается достать не две тарелки, а три, но почему-то одну они так никогда и не достают.  В коридор он выполз, думая об этом снова и снова, как будто программный код руководил им. Веки разлепить было тяжело. Даже умывание холодной водой не помогло. Выходя из ванной, Мегуми стукнулся виском об дверной косяк. Рассерженно потирая ушибленное место, на входе в кухню споткнулся о собственную ногу и не полетел носом на пол только благодаря дивану, на который благополучно шлёпнулся.    Откуда-то со стороны холодильника донёсся смешок.  – Не смешно, – буркнул он, ёрзая лицом по гладкой обивке.  – Это ты себя со стороны не видел, – пробасили в ответ. Мегуми схватил с дивана маленькую декоративную подушку и запустил в направлении голоса. Конечно же, её поймали и забросили обратно, – Похмелье? – Я не пью. – Ага. – Я серьёзно, пап. Я трезвый, – он с невероятным количеством моральных усилий отодрал лицо от дивана. Фушигуро Тодзи, крупный мужчина средних лет, стоял у холодильника, облокотившись о него спиной, и пил кофе. Всё как обычно. Чёлка падала ему на лицо, но он не утруждал себя лишними движениями, чтобы смахнуть её. Не один Мегуми хотел спать, – Давно проснулся? – Минут двадцать назад. – Выходной? – Не задавай тупых вопросов, – Тодзи зевнул, не удосужившись при этом прикрыть рот. Мегуми зевнул следом, как это всегда бывало.  – Включи чайник. – Подними задницу и включи сам. – Пожалуйста. – Я сказал, подними задницу. – Ты находишься к нему ближе, чем я, – сонно захныкал Мегуми, – Папа. – Такого здесь нет. Убежал, – Тодзи сел за стол. Мегуми лежал без движения ещё минуту, надеясь, что отец над ним сжалится и нажмёт кнопку на злосчастном чайнике, но, когда этого не произошло, вынужденно поднялся и, потирая саднящий висок, включил сам.    Желудок жалобно заурчал. Он осмотрел кухню в поисках пищи. Заморачиваться и готовить не хотелось, даже омлет. Спасло его печенье, разложенное в вазочке на обеденном столе. Он схватил сразу две, одну тут же начал жевать. Утром есть всегда было тяжело, иногда настолько, что приходилось себя заставлять, чтобы дожить до перерыва на обед. Отец на его присутствие, кажется, забил, и в кухне воцарилась тишина, нарушаемая шумом старого чайника. Часы показывали восемь утра. Никто никуда не спешил в такой ранний час. Единственные планы на сегодняшний день у Мегуми начинались несколькими часами позже.  – Ты будешь весь день дома? – ему вдруг показалось, что молчание, повисшее на тонких нитях между ним и отцом, лучше нарушить. Они не особо много разговаривают. В принципе. – Не знаю. Наверное, нет. А что? – Просто интересуюсь. – С каких пор? – усмехнулся Тодзи. Мегуми закатил глаза. – Другие бы отцы на твоём месте обрадовались, что их ребёнку интересны их планы. У тебя какое-то неправильное отношение к отцовству. – Потому что мой сын — ты. Мегуми кинул в него чайную ложку. Тодзи её поймал. Мегуми не знал, почему он всегда ловит всё, что он в него запускает. Он умял оставшееся печенье, запивая горячим чаем (разбавлять холодной водой он не стал и теперь молча обжигал глотку), потом повторно посетил ванную и уселся в своей комнате. Телефон вибрировал от сообщений.  Какие-то уведомления из «Instagram’а», оповещение, что подписка на «Spotify» истекает, фотография Итадори в поезде с задорной подписью: «Еду в Мияги, а ты многое упускаешь!», сообщение от Кугисаки Нобары — она была их одноклассницей и иногда составляла компанию за обедом: «ты в Токио на каникулах?» и от Маки — она училась классом старше и была двоюродной сестрой отца и той из немногих из его семьи, с кем он общался: «Пойдём в субботу в кино? Вышел новый триллер, сеанс в 22». Мегуми смахнул все уведомления, открыл мессенджер и стал листать, пока не нашёл нужный ему контакт. Он написал ему, и руки, как обычно, мелко подрагивали: «Доброе утро. Планы не поменялись?» Отправив, он выключил телефон и положил его экраном вниз на грудь. Пальцы выбивали нервный ритм по силиконовому чехлу. Отчего его каждый раз брал такой идиотский мандраж, он и сам не знал. Наверное, потому что его абонент был красивым и умным. С ним часы ощущались как минуты, и лицо обдавало бризом, приводя в чувства; с ним рядом всегда взрывались фейерверки, рассыпаясь перед глазами десятками цветов.  Мобильник на груди завибрировал. Мегуми выдохнул через рот и поднял его.  «Доброе утро! Не поменялись. Жду тебя:)» Сердце пропустило удар. Часы показывали половину девятого. Мегуми не знал, чем занять себя до долгожданной встречи, которая должна произойти только через два с половиной часа. Он схватил со стола книгу Хокинга, но осилил только пятнадцать страниц. Это уже начинало его раздражать. Он ведь уже не малолетка, чтобы так волноваться перед свиданием. Решил ответить на ранее пришедшие сообщения. Итадори написал: «Удачной поездки». Нобаре: «Да, а что?» и Маки: «Сегодня не получится, извини». Тут он солгал: всё у него прекрасно получалось, но вечер он планировал провести в гордом и умиротворённом одиночестве. Выйти он решил пораньше. Обуваясь, наткнулся на отца. Тодзи привалился к дверному косяку крепкой фигурой. – Так рано уходишь? – Да. – Ясно. Мегуми глянул на него поверх своих белых шнурков, которые он нетерпеливо завязывал. – Что-то ещё? – Не.  Когда Мегуми выходил из квартиры, отец всё ещё стоял там, наблюдая, как за ним закрывается дверь. В их семье не было привычки здороваться и прощаться. Мегуми не знал, чем это обусловлено, но они уже много лет не желали друг другу доброго утра или спокойной ночи, не говорили «пока» и «привет». Наверное, в других семьях это считалось бы тотальным неуважением, но Мегуми не напрягало и уж тем более не обижало.  На улице поднялся сильный ветер, пыль летела в глаза Мегуми, ослепляя, когда он, маневрируя между пешеходами, велосипедистами и мамочками с колясками, пробирался по хорошо изученному маршруту. Раз в несколько минут он ненадолго останавливался, чтобы смахнуть слёзы и протереть глаза. Нужно было брать солнечные очки. С потеплением многочисленный народ Токио высыпал на улицы и медленно тянулся вдоль тротуаров и парков. С наступлением каникул появилось больше приезжих. Школьники приезжали в столицу потусить и посетить те места, которых нет в глуши, из которой они, вероятно, добрались. Он обогнул кампус Токийского университета, находящийся в Бункё, вышел на перекрёсток и свернул направо. Он продрался к белой многоэтажке и по старым лестницам поднялся на четвёртый. С каждой ступеней сердце ускоряло свой ритм, и Мегуми чувствовал головокружение, как старик, чей организм уже совсем износился и не позволял преодолевать преграды в виде лестниц.  Заветная деревянная дверь с золотистым номером квартиры, — 24, — величественно смотрела на него, пока Мегуми, переводя дыхание, тянулся к ручке, чтобы повернуть её. Он знал, что его ждут, а значит, замок не заперт. Достаточно повернуть, чтобы пересечь порог квартиры, и… Он потёр грудную клетку и взъерошил волосы, чтобы попытаться придать себе более непринуждённый вид. Два раза глубоко вдохнув и выдохнув, он потянул ручку на себя, и та приветственно заскрипела, как старая мартовская кошка. В нос ударил запах кофейных зёрен и свежести, как будто где-то здесь, в одной из комнат, закупорили воду из океана. Он тихо закрыл дверь и позволил себе вдохнуть этот запах полной грудью. Его появление, конечно, не осталось незамеченным для хозяина квартиры. У Мегуми затрещало сердце, когда его физиономия высунулась из кухни. Его звали Годжо Сатору. Высокий, волосы белые, как первый снег, а глаза пронзительные, светло-голубые, как два оторванных кусочка неба, вставленных в глазницы. Он был высок (для японца его можно было бы приравнять к титанам), строен, всегда использовал приятный парфюм и идеально гладил одежду. Он выглядел моложе своих двадцати восьми лет, хотя работа у него была такой, где состариться к тридцати было делом нехитрым — Сатору был полицейским.  Мегуми оторопел, когда Сатору, увидев его, слабо, но нежно улыбнулся. Красота мужчины выглядела неестественной, и оторваться от него никак, никак не выходило, хотя это была их далеко не первая встреча. – Привет, – Сатору подошёл ближе, – Ты сюда бежал, что ли? Щёки розовые.  Мегуми коснулся своего лица, будто румянец мог отпечататься на подушечках пальцев. – Немного. Привет. – Будешь завтракать? – Я дома поел. – Может, кофе? – Сатору спрятал руки в карманы домашних штанов. Мегуми замотал головой. Он шагнул в крохотную ванную, чтобы помыть руки, но вместе с этим умыл и лицо, чтобы привести себя в чувства.  Сатору ждал его в кухне. Он смотрел в окно, скрестив руки на груди. Мегуми тихо приблизился к нему и тронул спрятанное под голубой футболкой плечо. Сатору повернулся к нему и улыбнулся.  – Я скучал, – сказал он так непринуждённо, так ласково, что этим словам тут же захотелось поверить.  – Я тоже, — сдавленно произнёс Мегуми, и сам не узнал свой голос. Он почувствовал, как их носы соприкоснулись. Именно почувствовал, а не увидел: глаза он рефлекторно закрыл. Тёплое дыхание Сатору щекотало его лицо. Потом он почувствовал сильный удар током: Сатору прижался к его губам, и Мегуми покорно приоткрыл свои; горячий язык скользнул в его рот. Сатору провел им по его губам. Мегуми прижался ближе и сплёл их языки, позволяя им выплясывать пируэты. Он положил руки мужчине на талию, спустился ими к тазовым костям и качнул всё его тело на себя. Они пятились в спальню, обивая стены и дверные косяки спинами, плечами и головами. Хлюпающие звуки наполнили воздух. Мегуми встретился спиной с жёстким матрасом. Сатору повис над ним. Мегуми потянул наверх его футболку, следом бросил на пол свою толстовку. Сатору гладил тёплыми ладонями его спину, тыкался носом в шею и прикусывал нежную кожу. – Я тебя хочу, – сказал Мегуми, хотя это и так было очевидно. Сатору ухмыльнулся и начал греметь чужим ремнём. Как только его пальцы коснулись замочка на ширинке джинсов, Мегуми издал дрожащий выдох сквозь приоткрытые в форме круга влажные от слюны набухшие губы. Он заёрзал на постели, пытаясь как можно быстрее снять джинсы, пока Сатору стягивал низ с себя. Всё полетело на пол. Монеты покатились по полу. В ритм им языки снова сплелись, дразня и лаская друг друга. Пальцы Мегуми безудержно блуждали по бледному телу, раскрытая ладонь прошлась от живота до груди, задевая набухшую розовую бусину соска. Он положил руки по обе стороны шеи Сатору и притянул ещё ближе; так, чтобы между ними не оставалось и миллиметра, свободного пространства и даже воздуха.   Сатору снова прижал спину Мегуми к простыням, завел его руки за голову и сцепил пальцы. Они разорвали поцелуй, и тонкая ниточка слюны капнула на подбородок. Губы Сатору прижались к его челюсти, вычерчивая её абрис влажными штрихами, спустились на шею, язык облизал кадык. Он отпустил руки Мегуми, чтобы взяться за его тонкую талию и втянуть в рот сосок. Мегуми хотел пошевелиться, но Сатору держал его крепко. Он развёл в сторону худые бёдра, бугорок в области паха увеличивался, наполнялся. Пальцы Сатору огладили напряжённый низ живота. Дорожка редких чёрных волосков стала маршрутом для его пальцев. Подцепив резинку нижнего белья, он потянул её вниз; Мегуми нетерпеливо начал помогать. – Ты готовился? – запыхавшийся голос звучат неимоверно громко в раскалённом от страсти и вожделения воздухе. – Немного, – признался Мегуми, его щёки пунцовели не то от жары, не от лёгкого смущения. Его возмущало, что Годжо, прижимаясь к нему, тёрся об его обнажённый стояк своим через ткань собственных боксеров. Это было несправедливо. Он хотел было возмутиться и потянуть вниз и его бельё тоже, но Сатору поставил его ступни себе на бёдра, заставляя приподняться, и скользнул длинными пальцами в разгорячённое, хлюпающее нутро. Мегуми втянул живот от неприятной пульсации, но следом выгнулся, стоило Сатору погрузить палец глубже. Его подушечка успокаивающе огладила напряжённое колечко. Они застыли в одной позе на несколько секунд, потом он протолкнул второй палец и развёл их в стороны. Мегуми и правда «готовился», поэтому сейчас чужие пальцы растянули его без особых проблем. Перед глазами уже началось шоу фейерверков, хотя они ещё не приступили к основному.    Сатору, наконец, стянул белье, когда с пошлым хлюпом выпустил пальцы из ануса. Мегуми почувствовал себя голодной псиной, увидавшей долгожданный кусок чего-нибудь съестного: приковав жадные глаза к его твёрдому члену, он потянулся рукой, оглаживая ствол и потирая подушечкой покрасневшую головку в каплями предэякулята. Сатору поднял его левую ногу и закинул себе на бедро, попутно поцеловав острую коленку. Мегуми приподнял зад. – Такой красивый, когда так сильно жаждешь. Мегуми от этого комментария только ближе прижался к мужчине и выгнул спину. Под неё резко подсунули подушку. Только после этого он почувствовал, как Годжо вошёл. Его член был большим для сравнительно узкого, пусть и растянутого ануса, и головка уже испытала на себе всю тесноту и влажность. В несколько толчков Мегуми почувствовал в себе уже не только её. Он почти чувствовал, как пульсируют венки на стволе Сатору, когда он начал ритмично толкаться, заставляя покачиваться в такт. Во всю длину он не входил из соображений безопасности, хотя Мегуми в исступлении жаждал этого, как течное животное.  Их хрипы и стоны слились в один звук, их частота то и дело колебалась, сотрясая воздух. Под весом их тел скрипели доски кровати. Пальцы Годжо до синяков сжимали мягкую кожу бедёр Мегуми, а тот дрожащими руками бесконтрольно водил узоры по его груди и плечам, впиваясь ногтями и сжимая соски. Сатору запрокидывать голову назад, охая, и, будто в наказание, одаривал его особенно сильным толчком, отдающимся пульсацией как в мягких стенках, так и в висках. Мегуми чувствовал себя пьяным. Перед глазами всё расплывалось, голову застилал туман, и он уже не мог ни о чем думать, не мог контролировать свои движения, а только двигался, двигался навстречу, сжимал руки, ощущая, будто пальцы немеют, и не мог сдерживать глубокие стоны.  – С-Сатору… – еле прохрипел он, чувствуя, как имя любовника тисками сдавливает горло, – Глубже.  – Будет больно, – Сатору провёл рукой по его бедру, вызвав дрожь по позвоночнику. – Я хочу глубже, – настаивал Мегуми, – Ещё немного. Хочу-у-у-уу… Он захлебнулся в собственном стоне, когда почувствовал, как член глубже погружается в его нутро, задевая простату.  Он потянулся к собственному стояку, напряжённому до такой степени, что казалось, готовому взорваться. Он накрыл ствол, и к его руке присоединилась вторая. Они оба двигали ладонями в унисон, такими же толчками, что сближались друг с другом, и Мегуми, чувствуя, как от напряжения напряглись те мышцы живота, о которых он раньше и не подозревал, кончил, позволяя расслаблению заковывать его тело в свои кандалы.  Горячая жидкость обожгла изнутри, заполнила, казалось, до самых краёв. Простыни под ним намокли. Только сейчас Мегуми понял: – Ты не надел презерватив. Сатору, тяжело дыша, покрытий капельками пота, отозвался на его голос: – Что? А…да. Чёрт. Ну, ничего страшного? – он неуверенно хохотнул, – Я ничем не болею. От одного раза без презерватива никто не умирал. Мегуми вяло кивнул. Он дышал так часто и глубоко, что грудная клетка начала болеть, а голова кружиться. – Больше так не делай.  – Да, да, я понял. Сатору помог Мегуми слезть с его члена и уступил ему душ, а сам принялся менять испачканные простыни.  Мегуми включил прохладную воду, брезгливо отмывая с себя пот. Капли освежали, ощущение, что его настигла лихорадка, медленно пропадало. Он потрогал себя там. И правда больно. Он не мог сказать, что у Сатору какой-то аномально большой член (хотя для японца, может, так оно и было, но в целом по миру — самый что ни на есть средний), но, видимо, за их многочисленные занятия сексом он ещё к нему не привык.  Он вытерся полотенцем хозяина квартиры и, убедившись, что с волос и плеч не капает, вернулся в спальню. Пахлом потом, и Годжо открыл окно проветриться. Он сменил постельное белье полностью; сиреневые геометрические узоры сменили полосатый орнамент. Только Мегуми вернулся, Годжо трусцой пробежал мимо него, бросив через плечо: – Одевайся быстрее, простудишься. В постели они лежали в не отягощающем молчании. Мегуми устроился на его плече, ладонь положил на солнечное сплетение. Сатору обнимал его одной рукой и изредка целовал в макушку. Мегуми боролся с дремотой, как сытый кот, разморённый солнцем. С Сатору они познакомились в прошлом году. Мегуми бы не назвал их знакомство необычным и уже тем более романтичным: Сатору разнял драку, в которой участвовали Итадори и Мегуми. Пригрозил, что отвезёт в полицейский участок и составит характеристику. Конечно, ни один, ни другой не горели желанием, отчего пришлось отступить и угомониться. Хотя драка закончилась, но пронзительные голубые глаза из памяти Мегуми не выходили. А потом, через пару дней, встретились в магазине. Мегуми не верил в судьбу, но не могло просто так статься, что он наткнулся в отделе молочки на мужчину, о чьих глазах в этот же момент думал. После непринуждённой и короткой беседы Годжо попросил его номер. Мегуми номер дал, но осознал это только дома, вечером. Сидел и думал: не рискованно ли было со стороны Годжо просить номер случайного, неизвестного парня? И дураку было ясно, что не для светских бесед. Япония не славилась особой толерантностью; со стороны Годжо оказалось довольно опрометчиво подсовывать свой номер случайному парню. Или, может, у него сработал «гей-радар», о котором говорила Маки, которая ещё в прошлом году заявила о себе, как о лесбиянке? Мегуми в эту чушь про гей-радар так и не поверил, но и Сатору не прогадал. Тогда Мегуми ещё не задумывался о том, кто он есть. Ему была неинтересна ни физическая, ни романтическая близость. С Годжо (скорее, по его вине) и произошёл этот переломный момент. Он не смог разобраться, что испытывать по этому поводу. С одной стороны он являлся частью угнетаемого меньшинства и проживал в государстве, где законы к особой толерантности не стремились. А с другой…всё то, что возникло между ним и Сатору, казалось правильным, как будто вся его жизнь строилась таким образом, чтобы однажды свершилась эта встреча. – О чём ты думаешь? – Мегуми не видел его лица, но слышал улыбку в голосе. – Просто вспомнил нашу первую встречу, – ответил он честно и приподнялся, чтобы взглянуть в пленяющие, лазурные глаза мужчины, – Почему ты был так уверен, что не ошибаешься, выбирая меня? Годжо хмыкнул. Он провел пальцем по скуле Мегуми. – Почувствовал. В груди Мегуми раздался щелчок от одного простого слова. Он ожидал подобный ответ, но была колоссальная разница между тем, чтобы прокручивать его у себя в голове, и тем, чтобы слышать. Он поёрзал, заставляя себя не жмуриться от боли. – Не пожалел? – Разве могу я? – слова эти он припечатал губами ко лбу. Ресницы Мегуми затрепетали. Он снова устроился на его груди, слушая быстрое «тук-тук-тук». Воцарившееся молчание продлилось недолго. – Сатору, – позвал он. – Что? – Как долго хранятся дела в архивах? Видимо, Годжо не ожидал, что Мегуми заговорит о чём-то подобном после близости. Мегуми чувствовал, как всё тело мужчины застыло после его вопроса, как будто жизненные процессы в нём замедлились.  – По-разному, – наконец ответил он, – Зачем тебе? – Я хочу…я хочу, чтобы дело об убийстве моей матери вновь подняли. Я хочу знать, что произошло.  Сатору вздохнул. Его длинные пальцы начали перебирать черные вихрастые пряди. – Ты же знаешь, что виновные казнены. Об этом свидетельствуют документы, которые ты видел. Мы уже говорили об этом, Мег, – теперь он звучал устало, как воспитатель, который на протяжении часа объяснял ребёнку, где право, а где лево. Пальцы почёсывали скальп Мегуми, пока тот дышал ему в ключицу. – Почему-то я не особо верю. Какое-то…предчувствие, понимаешь? Я не могу объяснить. Мне мало этих «причастные казнены», – он поднял голову, укладывая подбородок на вздымающуюся гладкую грудь, – Я хочу знать, почему её убили, когда, во сколько, в точности до секунды.  Он снова спрятал лицо от пронзительных глаз Сатору. Уже тише он добавил, смущаясь от собственной откровенности: – У меня осталось от неё совсем не много. Я хочу хотя бы знать точные обстоятельства её смерти, ведь это определило всю мою дальнейшую жизнь. Сатору, кажется, смягчился, осознав, как ему важно вникнуть в каждую мельчайшую деталь. Мегуми услышал, как он вздохнул.  – Не хочу делать тебе больно, – сказал он, – Это и так с тобой каждый миг. Я ведь понимаю, каково это.  И правда: Сатору рано потерял обоих родителей, но он, в отличие от Мегуми, хотя бы успел их запомнить. В этом Мегуми ему даже завидовал, ведь ни одни фото, ни одни свидетельства и рассказы других людей не могли заменить собственные воспоминания: далёкое, фантомное прикосновение рук, запах кожи, улыбка, смех.  В нём не сохранилось ничего из этого, и он неистово цеплялся за бездушные бумажки, способные пролить свет на обстоятельства, отобравшие у него самого близкого человека.  – Я попробую, но ничего не обещаю. В стране есть чем заняться, – сказал Сатору после паузы, во время которой Мегуми погрузился в раздумья. Тот приподнялся, как по команде. Сердце стукнуло громче обычного. – Спасибо, – он качнулся вперёд и запечатлел на губах Годжо быстрый поцелуй.  У них было ещё несколько часов друг для друга, и больше они не поднимали тему работы и матери Мегуми. Они целовались, пили зелёный чай, кормили друг друга моти и атаковали щекоткой. Время пролетело быстро. Так быстро, что они и не заметили, как перевалило за три часа, а значит, наступило время прощаться. Мегуми, несмотря на сладкое послевкусие, чувствовал себя выжатым. Он всегда быстро уставал от социального контакта, даже когда этого не хотел. Это было привычно, но иной раз до скрежета неприятно, как аллергическая реакция, сопровождающая человека всю его жизнь и успевшая надоесть своими вспышками.  Прощались они по-глупому долго. Мегуми уже завязал шнурки и положил ладонь на дверную ручку, но они оба застыли друг напротив друга. Раз в несколько секунд каждый открывал рот, намереваясь что-нибудь произнести, но по итогу закрывал. Мегуми подбирал слова. В голове крутилось: «спасибо, что согласился помочь», «спасибо за встречу», «надеюсь, ты хорошо проведёшь остаток дня». Ничего из этого произнести он почему-то не мог. Что-то вырастало перед ним, как высокий кирпичный барьер, через который было бесполезно как прыгать, так и долбить плечом в попытках пробить. Он наблюдал за бегающими зрачками Сатору, но понять, о чём тот думает, не смог. – Пока? – кашлянув, спросил он, потянув дверную ручку вниз. – Пока. Напиши, как дойдёшь до дома. Мегуми кивнул и распахнул дверь. Одну ногу он выставил за порог. – До встречи. – Береги себя, – сказал Годжо уже ему в спину.  По дороге домой Мегуми взял кофе, воткнул наушники и включил аудиокнигу, чтобы хоть немного прийти в себя. Он маневрировал между пешеходами, пока размышлял, к чему его приведут отчаянные попытки докопаться до истины. Может, Сатору прав, и ему не стоит сыпать соль на раны самому себе. Может, его «предчувствие» — это ерунда, и ему стоит больше доверять правоохранительным органам Японии?  Уже на светофоре он задумался: а знает ли всю правду отец? Тодзи не был человеком, который говорил слова из разряда «люблю», «переживаю» и «скучаю», поэтому на вопросы «папа, а ты любил маму?» Мегуми тыкали головой в суп, приказывая есть молча. Он ничего не знал о том, как они познакомились и при каких обстоятельствах поженились. Он всё додумывал сам, по информации из фотоальбома: мама маленькая, мама подросток, мама в университете, мама с отцом, в белом платье, с животом, с животом побольше, с кульком пелёнок в руках и далее, далее, далее. На всех фотографиях она улыбалась, отец — нет, только на свадебной фотографии как-то хитро ухмылялся, словно выиграл спор.  Конечно, ему хотелось верить, что отцу было не всё равно, но узнать об этом наверняка было практически невозможно. Как минимум сложно. Догадками сыт точно не будешь.  Ему было обидно, в чём он не хотел признаваться самому себе, что все вокруг знают больше него, сына этой почившей женщины. Даже чужие люди, составляющие ряды полиции, знали о ней так много вещей, и никто не хотел посвящать в них его. Ни отец, ни Сатору. Будто он чужак или идиот, который не мог осмыслить всё произошедшее.  Все эти размышления привели его в исступление, отчего по приходе он неестественно громко хлопнул дверью. Благо, дома никого не было, и с этим постыдным, инфантильным действием он остался один на один.