Особый уход

      Дима вдруг резко просыпается от звука битого стекла и первые минуты вовсе не понимает, что происходит. Но сон медленно отступает и первое, что он осознаёт — это то, что постельное бельё пахнет Сашей. Улыбка ползёт по лицу, и Алиев утыкается в подушку носом, расслабляясь. Бояться нечего, он дома. И от мысли, что эта маленькая квартира Самарина, вся пропитанная его запахом и духом, уже давно является его дома, совсем становится хорошо. Чемпионат России позади, впереди лишь шоу, Новый год и новые заботы. Однако сейчас они здесь, застывшие в собственном счастье.       Иногда ему даже кажется, что всё это уже было предначертано судьбой. Их встреча, схожесть характеров, нежность и вера друг в друга. Дима ведь мог пойти по стопам мамы и стать знаменитым лыжником, а Саша может и вовсе не вышел бы на лёд в четыре года. Всё могло пойти совсем по-другому, но всё сложилось так, как должно было сложиться. Они встретились, и Алиеву кажется, что уже тогда что-то промелькнуло между ними. Не обжигающее, не искра или ток, не как в романтических рассказах. Просто стало спокойнее, разговор завязался сразу, темы оказались общими. А такое мимо не пропускают.       С Сашей сразу было легко. Самарин улыбался своей широкой улыбкой, смотрел, склонив голову, и постоянно шутил. Диме даже казалось, что каждое сказанное слово имеет шуточный подтекст. Это могло бы и оттолкнуть, но Саша вовремя смог показать другую свою сторону. Дима до сих пор помнит этот момент: проблемы со здоровьем не оставляли его, положительные тесты не прекращались, сил не было ни на что. Ему казалось, что он один против всего мира, уставший и больной. Но Саша оказался рядом, не дал упасть духом, не смотря на то, что у самого было полно забот. Он тогда улыбался мягко, подбадривая светящимися от радости глазами, и почти постоянно держал за руку. Тогда-то Дима и пропал окончательно.       И не заметил, как нашёл себя в объятьях Саши на широкой кровати. Под спиной мягкий матрас и подушки, а на плечах поцелуи. Саша оказался невероятно аккуратным и внимательным. С ним жарко, хорошо, тягуче и до невыносимости сладко. С ним хорошо и не надо беспокоиться о том, как выглядишь. Ведь смотрят с исключительным обожанием, несмотря на состояние, степень обнажённости и настроение. И Дима отвечает тем же.       Стоящий на зарядке телефон и его почти сигнальная сирена вырывают из мыслей. Время уже девять, а это значит, что Самарин встал не так уж давно. Дима тянется к телефону, смахивая новые уведомления в сторону. Ему лень вылезать из тёплой кровати в утренний холодный коридор, и он даже подумывает позвонить Саше, чтобы спросить всё ли с ним в порядке. Но к счастью глупую идею прерывают на половине. Саша сам показывается в дверном проёме.       — Разбудил? — сразу же спрашивает он. Дима хмыкает. Такое себе «доброе утро».       — Почти нет, — Алиев пожимает плечами и не успевает сгруппироваться, когда Саша вдруг залезает на кровать. Тот ползёт по чужим коленкам, случайно — оба знают, что специально — упирается локтем в чужие рёбра и наконец-то плюхается на своё место. Дима чувствует себя так, словно его переехал танк. — Самарин, вот же слоняра...       — Прости, это был самый быстрый путь.       — Самый быстрый путь до чего?       — До этого, — Самарин трясёт перед Диминым лицом небольшой аптечкой, которую выудил из нижнего ящика комода, что стоит в его досягаемости. — На кухне закончились пластыри.       Дима тут же оживляется и в момент поднимается, пододвигаясь ближе. Порез красуется прямо на большом пальце, кровь течет по тыльной стороне руки и слегка пачкает одеяло. Но Саша тут же прижимает палец к губам, облизывает ранку, а другой рукой путается открыть аптечку. Алиев только глаза закатывает и молча забирает её.       — Вот чтобы ты без меня делал, чудовище? — фыркает Дима, быстро справляясь с лейкопластырем. — Что вообще разбил?       — Банку с вареньем.       — А это точно кровь? — усмехается Алиев, стирая пальцем красное пятно с кожи.       — Варенье я уже убрал, остались мелкие осколки, вот и результат, — Самарин пожимает плечами. — Хотел устроить утренний романтический приём пищи, но получилось как обычно.       — «Утренний романтический приём пищи» звучит максимально не романтично, — смеётся Дима.       Романтика — это совсем не про них. Точнее сказать, у них своя, своеобразная романтика. Им никогда не интересны многочасовые разговоры по телефону по ночам, потому что оба знают, что с утра тренировки. Нет потребности в сладких подарках или плюшевых игрушках, у них этого добра и так всегда хватает. А на обычные свидания попросту нет времени. Но зато они вкладывают всю нежность и любовь в переписки, в редкие встречи, в каждое касание. Их переглядки с понятным только им смыслом и есть романтика. Романтика во взволнованных вопросах по поводу больной спины и колена. Романтика в немой поддержке каждый день.       Им только это и нужно.       Но Диму всё равно умиляют Сашины попытки. То он притащит украденную у Кондратюка после выступления мягкую игрушку. То где-то нарвёт цветов, а потом получает от Светланы Владимировны. Но на это невозможно реагировать без улыбки. И Дима с теплом вспоминает каждый такой момент и не отдаёт Марку игрушку под предлогом, что это уже его вещь.       И даже сегодняшний неудавшийся романтический завтрак Дима сохранит в сердце. Потому что Саша старался, пусть и получилось коряво. Но тут главное не результат, а задумка.       — Могу сбегать в магазин за новой банкой, пока ты будешь в душе, — предлагает Самарин. — Оно как раз бы прекрасно подошло к блинам, что мы вчера не доели. Или новое что-нибудь закажем? Или сходим вообще куда-нибудь поедим? Или...       — Да чего же ты такой неугомонный?! — перебивает Дима и, ухватившись за чужое плечо, валит Сашу на кровать. Одну ногу закидывает на бедра, обнимает крепко. — Просто полежи со мной. Успокойся.       — Я спокоен.       — Я вижу.       Наверное, неугомонность — главная проблема Самарина. Он как заведённый, его невозможно поймать или успокоить. Глаза горят, а ноги постоянно куда-то бегут. Дима любит в Саше всё, но с этим долго свыкался. Может так случилось, потому что сам он человек с более спокойным ритмом жизни. Алиев любит жить по плану, знать обо всём заранее и быть готовым к любым трудностям. Поэтому травмы для него всегда даются тяжелее именно в психологическом плане. Но вот Саша не такой. Это человек импровизации. Если у него и есть план, так он заключается в том, чтобы до конца дня не переломаться. Раз этот пункт выполнен, то день можно считать удачным.       Именно поэтому иногда Диме хочется привязать строптивого и вечно куда-то спешащего Сашу к кровати. Чтобы тот наконец-то выдохнул, расслабился и понял, что без него мир не рухнет. Да и в принципе вид связанного Саши кажется ему максимально заманчивым.       Вообще сам Саша кажется заманчивым. Его же хочется до покалываний в пальцах. Хочется почувствовать его полностью, растянуть это удовольствие. Диме всегда будет мало и неудивительно, что каждый раз он держится до последнего, лишь бы чувствовать-чувствовать-чувствовать. Но Самарин даже в этом всегда быстрый и резкий. Огонь, который вспыхивает с одной только искры.       — Дима, Димочка, — шепчет слабо Саша, подтверждая эту мысль. Касается мимолётно шеи, подбородка, скул, мягко ведёт по волосам, в которых путается солнечный свет. И всё же не сдерживает довольной улыбки.       А Дима не сдерживает себя и целует.       У Саши губы податливые. Алиев лижет их поочерёдно, а после чуть прикусывает, заставляя Сашку тихо засмеётся. Но его руки медленно скользят по телу Димы, прижимая того как можно ближе к себе. В какой-то момент Дима находит себя сверху, чужие ладони ощущаются на заднице, а собственные колени упираются по обе стороны от бёдер Самарина. И тому такой расклад более чем нравится.       Саша уже успел зажечься с одного только поцелуя и его уже не остановить. Целует мокрыми поцелуями губы, линию челюсти, шею. Дима выдыхает шумно, чувствуя, как слабо дрожат колени и бёдра. Он лишь утыкается носом в плечо и слегка кусает его через домашнюю футболку.       — Эй! Зубы прочь от раненного, — фыркает Саша, слегка хлопает одной рукой по заднице. — Мне вообще особый уход нужен!       — Особый уход? — Дима ведёт бровью и улыбается. Хитро. Слишком хитро. — Тогда закрой глаза...       — И открыть рот?       Дима закатывает глаза, а Саша смеётся. Глупо было надеться на то, что он промолчит.       — Нет! Просто не открывай глаз, пока я не скажу.       Самарин теряется на несколько секунд, а после всё же выполняет просьбу, расслабляясь и вверяя себя в чужие руки. Он не видит, но чувствует и слышит, как Дима сползает с него, как двигается ящик комода, как тяжесть чужого тела снова вжимает в кровать. Не может сдержать улыбки, когда чужие ладони поднимают руки. Но когда полоска ткани, которая оказалась галстуком, обхватывает, сжимает и обездвиживает запястье, Саша сдаётся раньше и открывает глаза.       — Саш, я просил не открывать.       — Мне стало страшно за свою жизнь, — отшучивается тот, чувствуя скованно. В прямом смысле этого слова. — Дима, что ты задумал?       — Особый уход, — Алиев делает акцент на первом слове и, закончив с узлом, закидывает руки за голову, прижимает. — Держи их так и не дёргайся.       — Я передумал, отмените услугу, я забираю деньги! — всё ещё шутит Саша, наблюдая, как Дима выпрямляется, улыбается довольно.       — Деньги вернём, но услугу всё равно окажем.       Саша выдыхает шумно вместо ответа, потому что длинные пальцы касаются под футболкой, щекочут бока. От этого смешно и одновременно приятно, хочется поддаться. Поэтому и дёргается скорее навстречу, нежели от желания уйти от прикосновений. Но Дима замедляет движения, нежно гладит кожу, а потом задирает резко футболку до самой шеи. Самарин открывает рот, чтобы возмутиться. Только вот давится воздухом, чувствуя касание губ на коже. Это обескураживает и ничего больше не остаётся, как просто вжаться затылком в подушку. Руки дёргаются, хочется прижать Диму к себе. Но нельзя, да и возможности нет.       А Дима пользуется этой некой беспомощностью, облизывает всего. Поцелуи влажные, отметки на коже почти сразу проявляются красными пятнами. К счастью сейчас у них нет соревнований, поэтому лишний раз не спросят о таком. Дима отрывается по полной. В конце концов, редко получается поймать такого Сашу. Вот он и мучает, не пропускает ни сантиметра кожи. И чем ниже он опускается, тем чаще с чужих губ срываются томные вздохи, а иногда и стоны.       — Ты такой разговорчивый сегодня, — усмехается Алиев, смотря снизу вверх. Саша выглядит замечательно с блестящими от желания глазами, красными скулами и губами.       — Ой, Дима-а, — тянет Самарин, как мартовский кот, когда всё те же шаловливые руки опускаются ниже, под одежду и бельё.       Саша почти возбуждён, а для этого потребовалось всего лишь зацеловать его. Но Диме такое нравится. Инициатива редко бывает в его руках, но сейчас хочется оторваться за все разы. Поэтому он и выгибается назад, находя где-то между матрасом и каркасом кровати тюбик со смазкой. Хочется, чтобы всем было приятно.       Реальный вид обнажённого Саша с завязанными руками оказывается намного слаще любой фантазий. Как минимум, его можно трогать. Трогать, гладить, любить. Дима готов заниматься этим целую вечность. Поэтому и выливает немного смазки себе на ладонь, касаясь пальцами сначала головки, а потом ведёт по всей длине. Самарин впервые стонет протяжно, закусив нижнюю губу. Руки над головой дёргаются, но он сжимает в кулаки наволочку. Послушный, это приятно.       Довести его такого до полного возбуждения не составляет труда. Дима знает Сашу от макушки до пят. Знает, где нужно надавить, где ускориться, чтобы стоны звучали непрерывной музыкой в комнате. Голос у Саши хороший, громкий. И они не удивятся, если в какой-то момент по батареям начнут стучать, подыгрывая в такт.       — Хватит так, — охает в очередной раз Самарин, когда Дима почти доводит его до оргазма, но вовремя убирает руки. Сашу от этого гнёт на кровати и он больше не отшучивается, а лишь раскрывается и открывается. До этого он ещё ни разу не казался настолько хрупким.       Дима сам еле сдерживает стона, нависает и целует совсем нежно в слегка припухшие губы, пока рукой снова медленно двигает по горячей плоти. Саша вздрагивает почти от каждого касания, пытается сам двигать бёдрами навстречу. Ему же хочется больше, быстрее, резче, чтобы до искр перед глазами, до звона в ушах. А тут Дима со своей тягучестью.       Нет, иногда и Саша любит растянуть процесс. Особенно если в нём Дима находится снизу. Тогда-то приходится тормозить всех своих коней и быть максимально медленным. И с каждым разом у него получается всё лучше и лучше. Но сейчас ему это не нужно. Но Дима словно издевается над ним и снова останавливает у самого края.       — Алиев, я тебя...       Договорить Саша уже не успевает, потому что стонет громко и надрывно, когда вместо пальцев чувствует влажные губы. На затворках сознания он осознаёт, что соседи всё же не оценили его сольного концерта и сейчас стучат по батареям как в последний раз. Но в действительности это совершенно не важно. Важны только эти губы, язык и сам Дима. Тот же ведёт головой каждый раз всё ниже, держит бёдра руками, чтобы ненароком не сделать больно. И в какой-то момент Саша растворяется в ощущениях окончательно, потому что чувствует, что чужой нос упирается в лобок.       А Дима кажется впервые ловит такой кайф от минета. Потому что сейчас он задаёт темп и контролирует ситуацию полностью. Он ни разу не доминант, не фанат контроля, но сейчас что-то особое теплится в его груди, расползается по телу. Собственное возбуждение уже неприятно давит, а одежда намокает от естественной смазки. Но мозг концентрируется исключительно на Саше, не даёт расслабиться.       Он больше не играет, не растягивает движения, а двигается ритмично. Так, как нужно. Саша почти не замолкает, выгибается и несколько раз дёргается навстречу, но Дима держит крепко. И только когда чувствует, что осталось чуть-чуть, немного отстраняется и помогает себе рукой. Несколько раз лижет под головкой, ведёт влажными от смазки пальцами у основания и Саша сдаётся.       Оргазм оказывается ярким, таким же долгим, как и прелюдия перед ним. Его гнёт, в ушах тот самый звон, а перед глазами пелена. Нега окутывает его, не даёт некоторое время вздохнуть нормально. Он возвращается в реальность с ощущениями поцелуев на бёдрах. Приятно видеть после лицо Димы, который улыбается ему мягко и довольно. Улыбка сама ползёт по собственному лицу.       — Восхитительный, — шепчет Алиев и присаживается рядом, развязывая руки. — Соседи тоже оценили. Аплодировали тебе по батареям.       Саша смеётся и подтягивает освободившиеся руки к груди, разминая запястья. От трения красные полоски от галстука проявляются ещё сильнее.       — И как мне, по-твоему, это Соколовской объяснять?       — Так и скажи: насильно связали галстуком и избивали. Можешь ей ещё засосы показать и сказать, что это следы от табурета.       — Ха-ха, — саркастично смеётся Самарин. — Очень остроумно.       Дима улыбается только и откидывается на спину, тут же ощущая, как собственное неудовлетворение отзывается в теле дискомфортом. Он даже закрывает глаза, пытаясь успокоиться, отвлечься. Но Саша не даёт ему остыть: оказывается рядом, целует и запускает свою огромную ладонь под одежду, бухтя по поводу того, что Дима ещё полностью одетый. Но тот это тарахтение не слушает, а только шумно выдыхает, двигает бёдрами навстречу. Просто касаний недостаточно.       — За нанесение лишних травм я требую компенсацию, — хищно говорит Самарин, спускаясь с поцелуями к шее, мягко задирая футболку.       — И какой именно?       Саша тянется свободной рукой к галстуку и Дима всё прекрасно понимает. И, наверное, совершенно глупо улыбается, когда ткань закрывает ему обзор, лишая зрения.       Алиев шутит насчёт того, что второй сольный концерт соседям понравится также сильно, как и первый. Но когда чужие губы касаются под рёбрами, становится не до шуток.