the way we see things

                  Я смотрел ему в глаза, казалось, слишком мудрые для возраста. Слишком глубокие лишь для части тела, сравнимы с космическими маршрутами по орбитам планеты и дальше.       Его руки красные, скрещенные в замке холодной кожи. За ним нет света — он в темной комнате, вернее, на открытом балконе. Ловит не уставших на улице взглядом, а давно погасшие звезды, недоступные наблюдателю.       Февраль. И я все смотрю на него, смотрю неотрывно, а внутри я сам понимаю, что происходит.       Разрыв. Кровоизлияние. Опустошение. Денатурация всего живого во мне.       Я уверенно, но отчаянно.       Влюблен.

***

      «Девятнадцатое февраля две тысячи семнадцатый год», — надпись на школьной доске выпускного класса. Я настойчиво заставляю себя не дрожать от настолько переполняющих и грязных чувств внутри меня.       Чонгук не пришел на первый урок, и повезло завидеть того лишь в коридоре, полном подростков после трезвона на перемену. Заходящего в туалет для парней на третьем и последнем этаже.       Я помню, как, открывая дверь туда же, сигаретный дым вырывается боем на меня, заполняя легкие наркотиком, на котором я и сам сидел.       Да и до сих пор, на самом деле, не бросил. Думаю, никогда не.       Не обернулся, не боялся, что увидят и устроят скандал с плачевным исходом слишком правильные для этого места учителя. Чонгук понял суть моего прихода, хоть и не подал виду.       Его помятые волосы цвета продукта реакций горения. Тяну руку, зарываясь в сердце леса, тихие горы и давно заброшенные города. Белые наушники делятся на два, сигарета передает горечь одних губ к другим.       Уставшие брови и первые морщины для слишком забытых миром людей.       Большой палец разглаживает вечно хмурый взгляд, проводит вниз по деформированному кулаком носу. Влево по скулам и вновь вниз, к подбородку.       И я…       Вновь отчаянно.       Но уверенно.       Влюблен.

***

      Скатывающиеся капли воды разрезают трещины восьмого айфона с открытыми заметками. Прячу его в карман своей джинсовой куртки и бегу на остановку, в руках держа деньги за проезд и свою новую камеру, подаренную на окончание года.       Фокус сохраняет малиновые краски садящегося солнца за панельные многоэтажки.       Пятнадцатое июня две тысячи семнадцатый год. На экране 19:56 и плеер его любимой песни.       Мы боимся времени. Боимся перемен, но упорно делаем вид, что всему есть вечность. В глубине души я надеялся, что страх мой не оправдан — вот он, шаг в новую жизнь, независимую от других людей. Шаг вперед и я в его руках, целую тонкие щеки и покрасневшие веки от прохладного доселе июньского ветра.       Но реальность всегда шагала дважды.       Обрезала и так тлеющие в огне лепестки красных роз.       Может, я слишком молод. Мы слишком молоды. Подростки любят грусть и ее девственную наивность. Но мне уже пришлось смириться с мыслями, проливая слезы по опухшим векам, — не хочу без него.       И вот, сижу на паркане, рассматривая свои поношенные конверсы. Сообщение вибрацией поднимает мое внимание и железная дверь подъезда открывается, а лифт приглашает на девятый этаж. Последние ступеньки на крышу, открыт вход. Он уже там.       Солнце рисует на моих ресницах золотые линии, спектром осветляет шоколад радужки и гладит блеском русые волосы. Моя камера в последний раз сохраняет на пленке этот город с крыши многоэтажки и человека, стоящего ко мне спиной.       Чонгук дарит мне себя, губами гуляет по покрасневшей коже в тех местах, где тому пришлось уже побывать. Вдыхает свежесть моего юного тела и с заметной дрожью выдыхает. Кисть автономно прижимается к шее парня, словно тот мог бы сорваться.       И я плачу, тихо-тихо шепча его имя, вбиваю его на подкорке своего хрупкого, чистого сердца.       Ошибся.       Последней фотографией были любимые мною глаза.

***

      Стыдно впредь и не за разбитые в порыве стеклянные чашки. Не за руку в руке, уводящую в сладкую негу удовольствия первого раза. Не за исписанные ручки признаниями в любви, когда на контрольных не оказалось чем писать.       Стыдно перед ним.       В тот день пришлось потревожить реальность со своими условиями, а я, вспыльчивый и глупый, убежал.       Убежал от взгляда такой же боли в родном человеке.       Мне не хотелось слышать настолько жестокие «уезжаю», «вынужденная мера» и «наверное, навсегда». Ведь это будет значить, что любое из воспоминаний скорее поспешит стать последним. Любое касание и поцелуй.       Он взрывал мою почту сообщениями и рингтон звонками, стучал внутрь квартиры родителям, но я не отвечал. Потому что я не хотел без него и знал, что придется прощаться.       Мы потеряли три дня.       Три дня, которых стало достаточно.       Двадцать третьего июня я разбил колени и натер мозоли, пробегая километры к его дому.       Мне повезло уклониться в подъезд и победить высоту этажей, чтобы увидеть Чонгука, лежащего на лестничной площадке. В груди пала столица и сгорел заживо нерв, от боли и сожаления я начал задыхаться, рыдать что есть духу и хвататься за грудную клетку. Его плечи.       Двадцать третьего июня во мне что-то сломалось.       Чонгук сказал, что будет писать. Но ведь я знал беспомощность нашей ситуации. Вот он — загружает с отцом коробки, а я, вопреки своим чувствам, помогаю им скорее попрощаться с городом, подарившим моему мальчику детство.       Первые косяки в туалетах, общие наушники на двоих.       Школьных друзей и летние прогулки в модных кедах с любовью за руку.       Кино про супергероев и неграмотно выпитый в компании алкоголь.       Поцелуи в кладовой технички.       Трепетные касания двух душ на одной кровати, «я тебя никому не отдам».       Да, мы слишком молоды.       Губы интимно, только со мной прощаются и жмут к себе, пока того подзывают в готовую езжать машину. А я… Я не хочу отпускать.       Не хочу без него.       Не могу.       Но мы слишком наивны.       А я всегда.       Всегда отчаянно, но уверенно.       Влюблен.