Ресурс истрачен

      С того момента как всё вышло на поверхность, я ощутил, что больше не дышу и не живу. Я просто существую и знаю, что завтра будет таким же, как и вчера, если не хуже. В один миг эта кара свалилась на меня. Они молчат. Но говорят одним своим взглядом как же меня ненавидят. Я такой же, как и был раньше, просто теперь обо мне знают чуть больше. Но это то, чего я хотел бы меньше всего.       Глядя на них всех, я ощущаю, что мне под веки сыпят песок, не пропуская его через сито. Даже очки не спасают. Мелкие гранулы проникают прямо в череп вместе с камнями, грязью и окурками. Скоро этот песок полностью запорошит мне взор и я перестану видеть хоть что-то, кроме этой грязи. Рома старательно пытается промыть мне глаза, показать, что можно видеть ещё что-то прекрасное. Но его одного не хватает. Я чувствую то, чего так сильно боялся – от Ромы хочется бежать.       Конечно, я всё ещё люблю его, как и он меня, но будет лучше, если я уйду. Рома молчит о том, как больно ему, чтобы лишний раз не тревожить, но я ненавижу себя ещё больше. Я ведь не особенный. Почему он должен молчать, помогая мне? Оправдывать всё это Ромкиной заботливой натурой нет никакого смысла. Он такой же живой человек, как и я. Никогда не поверю, что ему не нужна поддержка.       Стоит отдать должное – молчит он вполне реалистично. Если не знать закулисья всей ситуации, то можно было бы сказать, что это и вовсе тот самый Ромка. Хотя он такая же жертва. Общаться с пидором – дело весьма неблагородное, как для уважаемого парня. Но между нами Ромка всегда в шутку говорил, что, как бы там ни было, я – его пидор. В эти моменты я улыбался. Искренне улыбался.       Но этой улыбки хватило слишком ненадолго. Я держался. Учился занимать чем-то руки, когда охватывала липкая рыбацкая сеть тревоги и подавленности, сидел не шевелясь, пережидая очередную паническую атаку, утихомиривал сумасшедшую головную боль таблетками и ненадолго начало казаться, что я вернусь в норму и ко всему привыкну. Но с каждым разом это становилось всё сложнее. Казалось, что во мне проснулся вулкан. Из него нескончаемым потоком извергалась злоба и ненависть. Я стал загнанным в угол зверем.       Теперь эта кипящая злоба стала моим щитом, пусть и картонным, но я перестал её контролировать, отравляя ядом даже близкого мне человека.       Чёрт меня дёрнул начать вести ёбаный дневник.

Два месяца назад

      Однажды я слышал, что гораздо легче справляться с чем-либо проецируя это на бумагу. Мне очень хотелось в этом убедиться, что можно было считать и лучшей, и худшей затеей в моей жизни. Позитивных сторон было немного, но о них немного позже. А вот негативных оказалось навалом.       В моей жизни стало на одну тайну больше. А значит и прятать пришлось гораздо больше, чем просто сдерживать свои любовные порывы к Ромке. Даже несмотря на то, что он отвечал на них какой-никакой взаимностью, нельзя было переходить грань, особенно на людях. При ней. Какая же она мерзкая сука. Так когда-нибудь и скажу ей в лицо. Обязательно скажу.       Моей главной ошибкой было носить дневник с собой. Пусть он и был подписан «Черновик», всё равно опрометчивым действием стало держать его при себе. Но тогда я искренне верил, что буду держать ситуацию под контролем и будет хуже, если его найдёт мама или Оля. Обе любили обыскать мою комнату на предмет чего-нибудь запрещённого или интересного. Мама не могла оставить попытки найти у меня сигареты, хотя я много раз доказывал, что не курю. Отцовские сигареты я брал в руки только в том случае, если он просил их принести к машине.       Оле можно было списать на детское любопытство. Ещё давно я сам обрёк свою комнату на вечные обыски, сказав, что прячу от неё сладости под кроватью. Читала она отлично, да и понимала гораздо больше, чем среднестатистическая девочка восьми лет. Конечно, маме бы она ничего не сказала, но лишние свидетели моей нестандартной для общества любви были совсем ни к чему.       Первое время я и правда держал всё под контролем: ни на минуту не отходил от рюкзака, если кто-то из сомнительных личностей оставался в классе, не подпускал к себе никого, кроме Ромки и Бяши. Но стоило Смирновой узнать о том, что "черновик" не так прост, как может показаться, начался мой персональный ад. Может, она отслеживала мои действия настолько досконально или же просто догадалась. Сейчас это не имело никакого значения.       По прошествии физкультуры, наш класс возвращался в кабинет во главе со старостой, кой Катька была уже который год. Возможно, она была ею и до моего приезда в это чистилище, дочь классной руководительницы, как никак. Пусть Лилия Павловна и не давала дочери никаких поблажек, зазналась Катька несусветно. В шестом классе я подозревал, что дело лишь в моей свежей крови, но бесконечная травля, попытки зацепить не успокаивались даже в одиннадцатом классе. Иной раз мне жаль, что я выше применения физической силы в отношении слабого пола. Хотя неплохо выходило цеплять и словами, не опускаясь до мерзотных и низкосортных оскорблений, как это делала она.       Как раз после этого урока я и совершил главную ошибку – поддался физиологической потребности, посетив уборную. Пробыл я там с пару минут, но, вернувшись в класс, обнаружил в своей парты целый съезд КПСС. Генсеком была Катерина (уж не знаю как она по отцу записана) Смирнова. Она торжественно выступала перед стадом смеющихся тварей, жадно выхватывая своим чёрным и прогнившим до самого мозга ртом слова из моей тетради. Я застыл в проходе, готовый прямо сейчас наброситься на неё с кулаками.       — Да вы посмотрите кто к нам пришёл! — торжественно вскрикнула Смирнова. — А мы тут твоё сочинение по литературе читаем. Весьма занимательное, присоединяйся к слушанию.       Бегом я бросился к своей парте, чтоб предпринять попытку забрать тетрадь себе. Лицо безжалостно разболелось от того, насколько искажались мышцы в оскале. Меня задержали несколько ребят. Ничего не сковывало полностью, но дальше я не продвигался, чтобы только не совершить ещё бо́льшую ошибку, чем уже совершена. Вся скопившаяся ненависть проделала путь по венам от мозга сначала до кулаков, а потом к рту, из которого я выпалил:       — Когда же ты прекратишь это, дрянь? Да нет, ты не дрянь. У дряни есть шанс исправится, а ты сука. Сука, каких мало.       Катькины глаза округлились, но своего ликования она не могла скрывать. Ей безмерно хотелось меня унизить, вывести мою спокойную на людях натуру к пропасти из негативных эмоций, которыми она питает свою, видимо, весьма шаткую самооценку. Смирнова вновь перевела взгляд в тетрадь, готовясь читать дальше. Возможно, это стало бы последней каплей, но из-за спины я почувствовал лёгкое касание и сигаретный запах.       — Что за кипишь? — грубым тоном обращаясь к толпе, произнёс Ромка. — Тош, ты чего весь красный? — его голос моментально смягчился, а взгляд стал обеспокоенным и внимательно осматривал моё лицо, на котором злоба кипела с трёхкратном объёме.       — Ромочка! Как же ты вовремя, — съязвила Катька, ехидно ухмыляясь. — А тут компромат на твоего дружочка нашёлся, очень весомый. — Смирнова по-театральному набрала в грудь воздухе, готовясь читать вслух. Но Ромка выхватил тетрадь из её рук.       — Сюда отдай. Давно читать научилась? — кинул Ромка. В его голосе прослеживалось беспокойство, которое он скрывал за маской уверенности. Никто не мог догадаться о том, что Пятифан сейчас напряжён до предела. Это знал только я. — Тох, можно?       Я знал, что иного выбора у меня нет. Лучше пусть Рома увидит всё сам, чем услышит пересказ из чужих уст, где всё будет приукрашено на потеху толпе и преувеличено так, что можно будет попрощаться с жизнью. Я неспеша кивнул, опуская свободный от злобы взгляд в любую сторону, только бы не на Катьку или Ромку. В груди заютились подозрения, что Рома начнёт читать прямо сейчас, а толпа продолжит следить, выискивая в его невозмутимом лице реакцию, одобрение на ненависть, вечные издевательства.       — Так, шакалы, разбежались. Шоу для вас окончено, — закрыв тетрадь, произнёс Ромка. Он не притронулся взглядом ни к одной строчке. — Долбоёбы. Бях, забери Тоху на моё место, я пока тут посижу.       Пятифан сел за мою парту, уложив злополучную тетрадь перед собой. Когда мы пересеклись взглядами, он тепло улыбнулся. Даже дышать стало легче. Была надежда, что он не оставит меня и что его клятвы о дружбе при любых обстоятельствах являются правдой.       Во время урока у меня не вышло ни на секунду расслабиться, отвлечься. Я ощущал звериный, голодный взгляд от каждого присутствующего. Взгляд мой был устремлён в Полину. Она была там, со всеми. Слушала каждое слово и даже не попыталась это остановить. Столько лет она набивалась ко мне в друзья, я ведь был и не против. А теперь Полина часть нашей испорченной экосистемы класса. Такая же, как и все. Меня окутало разочарование. С головы до ног я был покрыт токсичной дымкой обиды и жуткого бессилия.       Ромка пожирал буквы взглядом нахмурившись так, что стал подобен старику. Его руки периодически сжимались. Злоба. Он всеми силами сдерживает свою злобу. Спасало меня лишь то, что Ромкиного имени я там никогда не писал, заменяя словом «он». На каждой странице жил он. Я мог лишь молиться, чтоб Ромка не догадался. Чтоб только не распотрошил меня и не развесил на проводах, как кроссовки.       На перемене, тяжело дыша, Пятифан подошёл ко мне. Он вызывал меня на разговор. Руки его сжимались и разжимались. Я готов был зарыдать от ужаса, который пожирал меня от кончиков пальцев ног до макушки. Давая мне пройти в помещение туалета первым, Рома зашёл следом и запер дверь. Повисла минутная тишина, которую прерывало лишь тяжёлое Пятифановское дыхание.       — И кто он такой? — спросил Ромка, меряя шагами ширину помещения.       Я молчал, вжимаясь в стену. Рома рывком подошёл ко мне и схватил за воротник рубашки, опаляя дыханием уже моё перепуганное лицо.       — О ком ты пишешь? Кому тирады такие поёшь, а? Кто он, блять, такой? — Ромка зверел прямо на глазах.       Я искренне не понимал зачем ему нужна эта информация. Но если подписывать себе приговор, то уж смертный, без шансов на выживание.       — Ты, Рома, ты! — чуть ли не крича, ответил я.       Рома медленно отпустил меня и сделал несколько шагов назад. Его лицо приобрело совершенно иной оттенок. Вся злоба сошла на нет, уступая место удивлению и искорке в глазах. Больше он не сказал ни слова. Да и я мало что помнил, помимо осторожного поглаживания по затылку, а после и тёплых, грубоватых губ поверх моих.       С того дня Ромка и стал самой надёжной опорой, которая только была в моей жизни. В момент он лишился всего. Даже Бяша предпочёл сторониться как его, так и меня. Слухи до него добрались ещё раньше, чем Ромка успел приблизиться к моим губам. Теперь в мою сторону никто из одноклассников не осмеливался даже глянуть, а вот Пятифан наоборот обрёл огромное внимание со стороны каждого учащегося. Его не осмеливались трогать лишь из-за преимущества в физической силе и остатков инстинктам самосохранения.       А кем был я? Теперь я педик под покровом уважаемого в школе парня. Больше ничем я не горазд. Рома не знал обо всём, что мне иногда говорили в его отсутствие, да и не нужно было. Нервы целее будут. Казалось, что лучше переждать момент боли, чем делать из любимого человека спасательный круг.       Но переждать не вышло. Всё скопилось так сильно, что сначала я стал уродовать тело кровавыми дорожками, что создавал давлением ногтей, совмещая это с принятием душа под практически кипящей водой. Это успокаивало, отвлекало. Но сейчас этот ресурс исчерпан подчистую.       Я больше не могу бороться с этой всепоглощающей тоской, с тисками, что каждый день сжимают мою голову с такой силой, что она вот-вот треснет. Я больше не могу, мне жутко плохо. Но нет сил сказать кому-либо об этом. Я не умею говорить об этом, аргументировать почему мне так плохо. Если нет аргументов, то мне попросту скажут, что нечего ныть и нужно взять себя в руки. Наверное. Я не могу знать и больше никогда не узнаю. Сегодня всё закончится.       Прошедший день был солнечным. Апрель раскрылся во всей своей теплоте и красоте. Рома даже звал прогуляться, но услышал от меня отказ. Если я его увижу, то передумаю, а если передумаю, то не смогу избавиться от боли. Свой последний путь я пройду сам, как и должен. Нельзя вовлекать кого-то идти за собой. Я должен унести только свою жизнь.       Стены дома вбирали в себя ночной ветерок, создавая тяжёлые вздохи изношенных досок, что дышали в унисон со всеми жителями нашего дома. Только я не спал. Выжидал. Как только обе стрелки коснутся двенадцати, я выдвинусь к школе. Пусть каждый виновный увидит, к чему может привести травля и в следующий раз, возможно, подумает. Хотя я не могу отрицать, что со мной не всё так гладко. Возможно, это не злое общество не принимает меня, а я не вписываюсь в рамки этого общества? Может, меня стоило поставить на место, а я просто расклеился, будто держался на одном лишь ПВА? Не исключено.       Если люди правы, то лучше и правда очистить мир от такого, как я? Нынешний социум создан для таких, как Ромка или Катя. Ромка просто сильный духом и никому не позволит подобраться хоть на сантиметр ближе к себе, а Катька просто идёт по головам, упиваясь несчастьем других.       Настенные часы отстучали двенадцать раз. Время пришло.       Взяв с собой верёвку, я тихо открыл дверь, позабыв даже запереть её на замок. Голову окутало туманом. Дымку разных чувств вокруг себя я ощущал уже не первый раз, но сейчас этот туман проникал, казалось, в меня самого. В каждом миллиметре тела я перестал ощущать себя. Оболочка, которая просто движется на смерть, пока мозг отчаянно борется за контроль над этой оболочкой.       Шаг был неуверенным, медленным. Ураганом казался даже самый лёгкий порыв ветра. Дыша в спину, он толкал меня упасть на колени. Если я не могу перебороть ветер, то места здесь уж точно нет.       Злосчастное здание. Территория мирно дремлет в свете луны. Лучи вальяжно обнимают трёхэтажную постройку, отделяя её от всеобщего мрака. Странная картина, ведь в повседневности школа отделяла меня от светлого мира, погружая во тьму и окуная с головой в болото.       Посёлок спит. Спит, пока в головах каждого тишина и покой, а не сотня голосов. Я очертил путь от входа до спортплощадки всё тем же нетвёрдым шагом. Ещё одно противоречивое место, как и вся школа, в общем-то. В паре метров от футбольного поля рос небольшой орех. Здесь мы с Ромкой и Бяшей смотрели на звёзды летней ночью. Здесь была вторая в жизни драка. Хотя обхват двумя здоровяками со спины и избиение самопровозглашённым главарём вряд-ли можно назвать дракой.       Чем дольше я впивался глазами в это место, тем тяжелее было дышать. Содержимое желудка постепенно стало подниматься выше. Я задышал часто и глубоко. Мир вокруг затих, уши заложило. Глаза покрыло мелкой чёрной сеткой, а желудок, всё же, не выдержал. Я наклонился, упираясь в дрожащие колени ватными руками, пока мерзкая жидкость пробиралась по мне.       Когда я почувствовал, что стоит ещё раз напрячься, моя черепная коробка расколется на части. Меня повалило прямо на землю. Кажется, это стало последним действием, которое я мог сделать. Нет. Нужно закончить. Закончить.       Ощущая сквозь куртку холодную землю, я постепенно расслаблялся. Из рук выпала верёвка, а предсмертная записка наверняка превратилась в нечитаемое месиво из бумаги и чернил. Чтобы умереть мне не придётся что-либо делать. Конец пришёл ко мне сам. Наконец, я обрету покой.       — Давай, ты же дышишь! — крикнул Рома. Голос его дрожал. Вот-вот сорвётся, казалось.       Я неспеша разлепил веки. Перед глазами стояла пелена. Понять, что на улице всё ещё ночь, а передо мной Ромка, вышло лишь интуитивно. Всё увиденное я воспринял за предсмертную галлюцинацию. Судьба даёт мне шанс увидеть возлюбленного последний раз, после лишь негромко прощаясь.       — Тоша, — сквозь тяжёлый вздох произнёс Рома и лёг мне на грудь, прижимаясь как можно крепче.       Я не мог сказать совсем ничего, но моя рука мягким движением легла на его затылок. Ромка тут же поднялся и оглядел меня, пока слёзы с его лица падали на мою куртку.       — Живой, — Рома приподнял меня и притянул к себе. — Я вытащу тебя. Клянусь. Только говори со мной, прошу.