Воин

Оспорить волю провидения Кто бы рискнул посметь? Что трофеи и достижения, Если противник — Смерть?

      Лу росла в Ле Лож среди сереньких обшарпанных домов, обычных рабочих, трудящихся с утра до ночи, и их семей с детьми такими же, как она. Лу жила в интернате с тринадцати до двадцати. Огороженная территория, за которую нельзя выходить, и блёклая одинаковая для всех форма въелись в кожу клеймом на правом запястье буковкой «пси», неровной, дрогнувшей в руке ставящего неизвестного. Лу купила жилой блок в Термитнике. Она выбрала не самый тихий район, зато внутри блока ждал простор для свободы. Лу видела и недосягаемый для многих Центр, даже работала там пару месяцев, пока… не может вспомнить. Но Лу точно помнила, что ей понравилось за Периметром. Это совсем другое, не то, где она была раньше, дикое и опасное. Периметр пугал и манил к себе. Там дышалось легче, не было тисков, и даже солнце грело чуточку теплее. Только Лу никогда не была здесь среди цветов, покрытых туманом.       Казалось, что голова раскалывалась надвое, нещадно пульсировали виски. Боль затуманивала сознание. Что-то сочилось из глаз, заливая уши. Лу нехотя коснулась дорожек, бегущих по щекам, растёрла капли между пальцами — кажется, кровь. Надорвалась? Она ничуточку не удивилась, провела по телу рукой, нащупала странную впадинку на животе. Почему? При каких обстоятельствах? Уже всё равно. Ей хотелось лишь одного — спать. Вечно. Столько, сколько возможно. Цветы мягкие и воздушные, как первый выпавший снег, невесомые, но плотные, как утренний туман, обвивали руки и ноги, придушивали у шеи, вплетались в русые волосы, не желая её отпускать, тянули вниз, в свои заросли. Зачем ей вставать и уходить? Высшее блаженство. Так хорошо, как никогда не было раннее.       Совсем далеко, будто не в этом мире и не в этой жизни что-то гремело. Пахло гарью, кислым и железным. Лу это не понравилось — верните сладкое цветение. Раздавались выстрелы, приглушённые и тихие. Бах, бах, бах… Передышка. И вновь. Кто-то кричал. Падало, грохотало. Рывок. Землю, устланную цветами сменил холодный и твёрдый асфальт. Её тащили, её трепали, цветы рвали с корнями, скидывали лепестки с волос.       — Ты меня слышишь? Эй, Лу? Нельзя спать! Открой глаза!       Мелькнули карие глаза и мужские руки, прячущие пистолет в кобуру под пиджаком. Похлопывание по щекам. Больно.       Не трогайте. Опустите.       Нью-Пари сходил с ума. Лу не хотела идти в темноту вслед за ним, не хотела видеть то, что творилось на улицах города. Она не написала завещание, не навестила мать, потому что та могла начать просто так переживать, не попрощалась с теми, с кем хотела. Не попрощалась с Йонасом. Она ничего не сделала, чтобы спокойно умирать. Демонстрация. Покушение на Приора. Разгром и попытка государственного переворота. Лу защищала важное лицо, делала то, за что ей платили, но себя защитить так и не смогла.       Цветы вернулись, вновь обвили тело. Звуки из прежнего мира, в котором она жила, исчезли. Лу не чувствовала сожаление. Здесь царило спокойствие и безмятежность. В голове нет никаких вопросов о смысле жизни, где достать деньги на еду и хватит ли ей заплатить в новом месяце за аренду. Она тонула, уходила куда-то вглубь и видела себя маленькой в дурацкой жёлтой шапочке и розовой кофте. Эта малышка была очень горда за неё саму, за такую взрослую и крутую Лу. Виднелся их небольшой дом в Ле Лож, мотоцикл из покрышек на площадке, мама и папа, присутствие которого ощущалось слишком явственно. Потом появился отчим — чёрное омерзительное пятно. Интернат, друзья, выпуск, покупка первого мотоцикла и жилого блока. Промелькнул Кей Стоун, новая должность. Лица, имена. Всё мимо. Хорошее и плохое смешались. Завеса тайны будущего открылась. Лу хотела всё запомнить, но не смогла. Жизнь пролетала перед глазами кинолентой, которую никак нельзя остановить, и она раз за разом начиналась заново. Дышать становилось трудно…       На долгое мгновение в череде воспоминаний замер Йонас. Её особенный друг, ставший большой любовью. Настоящий друг навсегда. Он дарил самые чудесные цветы. Гладиолус белый — чистота, духовность. Гладиолус красный — любовь. Гладиолус — меч. Она — телекинетик, значит, воин. А воина с мечом и любовью, чистой и крепкой, в сердце никогда не сломить.       Лу будто из-под воды слышала голос Йонаса. Он на кого-то кричал, что-то требовал. Её тело охватил жар и желание спать стало намного меньше, только цветы с цепкими стебельками не хотели отпускать. Пришла боль, выворачивающая все кости. А потом последовала беспросветная темнота.       Бэр падает возле больничной каталки, зажимая кровавое пятно, расползшееся у него под рабочей формой. Глаза режет и заливает. К работе, которую ему не удалось сделать до конца, присоединяется другой хилер. И только вера в мире, который давно покинул Единый, остаётся сильнее всего на свете. Йонас не верующий, но Лу слишком большое исключение.       Рид просыпается с трудом. Во рту сухо, глаза слипаются и не хотят открываться. Кажется, что всё вокруг невероятно тяжёлое и давит на голову. Она не присоединена к аппаратам, может двигать руками и ногами, накрыта лёгким одеялом и абсолютно живая. Подрывается, садится, начиная жадно дышать, будто изголодавшись по воздуху. Сладкий баюкающий аромат цветов из иного загробного мира витает в воздухе. Это пугает до дрожи, но она принюхивается и понимает, что этот запах совсем другой. Страх убирает от неё липкие щупальца. Букет из розовых, фиолетовых и белых гладиолусов стоит в углу на небольшом столике. Лу спускает ноги с кровати, находит тапочки, встаёт. Вроде ничего не болит, слегка тошнит и шатает. Хочется есть — тем более жива. Она приближается, практически невесомо касается нежных лепестков. Букет очень красивый и увесистый.       «Йонас. Кто же ещё?»       Лу выходит из больничной палаты, но встречает сопротивление. Бэр заталкивает её обратно.       — Бегаешь — это хорошо. С добрым утром. Есть будешь?       — Буду.       Он ввозит поднос с едой, ставит его на стол. Не ждёт, пока Лу опустится на стул, сгребает её в объятия, сильно-сильно прижимает к своей груди, целует в лоб, в волосы, отстраняет от себя, смотрит в глаза, будто не верит в то, что она осталась жива.       — Я так испугался, Лу… Как ты?       — Да нормально. Мы же в Центре?       — В Центре. Тебя вместе с Мартеном привезли под вечер. Я на дежурстве был. Раненных дохрена.       — Чёрт, — шипит Лу себе под нос. — Он жив?       — Да, откачали. Садись ешь. Приятного.       Лу благодарно кивает, накидывается на сэндвичи.       — Спасибо за букет.       — Час назад тебе его притащил. Как спалось?       — Снилась какая-то чушь.       Йонас пододвигает стул, садится за стол, внимательно смотрит на Лу. Она смущается, перестаёт есть.       — Что-то случилось?       Он качает головой, мол совсем ничего, проводит ладонями по уставшему лицу и, скользя, взъерошивая волосы, заносит руки к затылку.       — Знаешь, Лу, я не верю в судьбу, мне неважно есть ли другие миры, где люди встречаются после смерти, и прочая поебота, но я до усрачки испугался, что больше никогда не увижу тебя живой. Я терял тебя.       Кусок в горло не лезет.       — Ты сильная, смелая, крутая, но… Я ведь не могу тебе что-то запретить? Страшно, что я могу не успеть.       — Я понимаю тебя, я… Но и я так просто отречься не могу.       — И я тоже понимаю…       Лу встаёт, прижимается к Йонасу со спины, кладёт подбородок ему на плечо.       — Я так люблю тебя, я так люблю… — говорит она и плачет, потому что ничего не может обещать.       — Успокаивайся. Не нужно нервничать. Теперь всё хорошо.       Бэр усаживает девушку к себе на колени, кутает в собственных руках, защищая от опасностей внешнего мира. Им никто больше не нужен, кроме друг друга.       Вскоре он уходит. Рид подходит к окну, оттягивает жалюзи, впуская свет в палату, потом и вовсе открывает створку, впуская свежий воздух. Ей безумно жалко себя за смертность, но она почему-то больше не боится умереть. Йонас не верит в неизвестное вечное, а она, наверное, да. Заглянувший ветер слегка треплет лепестки гладиолусов. Их с Бэром конфликт не разрешим, но Лу уверенна, что будет каждую новую жизнь возвращаться в его родные объятия.