Практически не знакомы...

— Аники! Мощная Тобирамина фигура ненавязчиво заслонила единственный выход из кабинета и Хаширама немного занервничал. — Чего тебе, отото? Отото этот, орясина ростом под потолок, косой сажени в плечах и доброй сотни футов чистейшей концентрированной ненависти ко всем Учихам на свете, решительно дёрнул носом, всем своим видом показывая, что все Хаширамины хитрости он на сто ри под землёй видит и что на сей раз братцу никак было не сбежать от откровенного разговора. — Я отправил в холодную Гокуро и Сантоши. Хаширама недоумённо воззрился на брата. Тобирама мягкостью характера не отличался в общем-то никогда, но был патологически справедлив, а Гокуро и Сантоши были ниндзя на отличном счету. — За что? — осторожно спросил Шодай, незаметно придвигая к себе ногой под столом табуретку на случай, если вдруг придётся защищаться от сбрендившего ни с того ни с сего братца. — Сосались в каптёрке, — со всем возможным в данной ситуации отвращением проскрипел Сэнджу младший. Хаширама разинул рот. Потом шибко покраснел и заикаясь проговорил: — Ну, знаешь ли… Это, конечно, не дело, особенно если на боевом посту и во время несения службы, но так прям сразу в холодную? Может, пусть лучше на первый раз Устав о несении караульной службы позубрят да и будет с них? Глаза Тобирамы превратились в две узенькие красные щёлки. — Устав?! Что ты говоришь, брат?! Ты себя слышишь? Причём здесь служба и тем более пост? Они оба мужики! Тебя что, этот факт вообще никак не смущает? Хаширама пошел пунцовыми пятнами. — Ну, знаешь ли, любовь она всякая бывает! И вообще, а чего ты ко мне-то прицепился? Вот иди и у них спроси, как их так угораздило! Тобирама тяжело снялся с места и пересел на низкий топчан, заняв собой половину комнаты. Посидел-посидел, потом тяжелешенько вздохнул: — А я и спросил. И знаешь, что они мне ответили? Хаширама молча покачал головой. — И они мне ответили, — тяжело глядя братцу в глаза и даже не моргая, проговорил Тобирама, — что а почему это их Шодаю с его Учихой в Резиденции можно, а им двоим в каптёрке — прям так сразу и нельзя? Хаширама взял со стола стакан, налил туда воды и долго мучительно пил под тяжёлым взглядом брата. Это было впервые на памяти Тобирамы, чтоб братец его с таким удовольствием хлестал воду. Да ещё и столько! — Уф! Жара тут, — помахал на себя ладошкой Первая тень Огня молодого селения Коноха. — Ну, посадил и посадил. Пусть посидят в холодной, глядишь, и сообразят, зачем мужикам задница нужна на самом-то деле. — А больше ты ничего сказать не хочешь? — приподнял светлые бровушки Тобирама. — Всё враньё! — решительно нахмурился Хаширама. — Чушь какая-то! Я и Мадара? В Резиденции? Ну что за глупости! В Резиденции — точно никогда! Не задерживаю тебя, Тобирама. Ступай! Тобираму с офигевшим лицом удалось правдами и неправдами вытолкать из кабинета, но вернуться к рабочим вопросам Шодай так и не сумел. Сидел, мечтательно пялясь в потолок и время от времени краснея и хмыкая. Пока в окно не стукнул камушек. — Мадара, — громко прошептал Хаширама в сгустившиеся за окном ранние зимние сумерки. — Ты чего? — Чего чего, — ворчливо огрызнулся замерзший и трясущийся Мадара, влезая в окно. — Ты чего не пришёл? — Прости, — обнимая холодного с мороза Учиху, Хаширама одним глазом всё косил на крепкий стол, заваленный всякими бумажками. — Тут Тобирама, кажется, что-то заподозрил. — А-а, — Мадара беззастенчиво запустил обе замерзшие ладони Шодай за пояс, погреть их там, где у Хаширамы было в любое время года жарко, как в печке. — Вот чего он тут всё крутился. Еле свалил. — Дара, — прошептал на ушко Хаширама и тихонечко прикусил крошечную нежную мочку. Осторожно пососал, оглаживая Учихину задницу тёплыми ладонями. Мадара тихо охнул и ощутимо задрожал, сдаваясь объятиям любовника. — Пошли, — еле слышно и совсем чуть-чуть моляще простонал Учиха, тяня Шодай за воротник в сторону окна. — Нет, Дара, нет, — мягко усмехнулся Хаширама и потянул несопротивлявшегося Учиху наоборот, вглубь кабинета. К столу. — Ты чего? — ошарашенно проговорил Учиха, когда его приподняли и посадили задом на стол, а потом мягко и настойчиво опрокинули на лопатки на гору бумаг. — Это… Это же мирные договоры… — Вот и опробуем их на прочность! Когда Хаширама улыбался, Мадара терял последнюю способность соображать и всякую охоту сопротивляться. Хаширама прильнул к губам Учихи, нырнул ладонями под длинный Учихин подол, заголяя бледную кожу, расчерченную тонкими руслами шрамов. Хаширама с закрытыми глазами мог проследить губами каждый из них даже в полной темноте. Знал и любил каждый из них. Тем более, что все их Учихе оставил он сам. Мадара стонал, сладко изгибался, подставляя себя умелым пальцам Хаширамы. Шодай с ума сходил от Учихи, когда Мадара был такой. Когда Мадаре было охота. И неважно где. И неважно когда. Хаширама выпрямился, закинул ноги Учихи себе на поясницу и с аппетитом потёрся здоровенным членом между горячих ягодиц Мадары. Этот змей-искуситель никогда не носил нижнего белья. К горлу подступил горячий ком, в голове ощутимо помутилось. — Нет смазки, — с отчаянием простонал Хаширама, жадно пристраиваясь к желанной заднице и одновременно понимая, что без смазки там делать нечего. У них и со смазкой далеко не всегда всё получалось. — Я смазан, — сквозь зубы прошипел Учиха, пряча лицо с позорными красными пятнами возбуждения в широкий рукав и не выпуская мощные бёдра Сэнджу из захвата. — Учиха, — простонал Хаширама, приналегая на податливое тело, ощущая лишь как разливается жаркими волнами по телу жгучее, невыносимое блаженство. Мадара прикусил запястье, лицо исказилось от боли, густо смешанной с удовольствием. На то он был Учиха. Одно без другого не признавал. Даже если Хаширама увлекался и своим любовным неистовством причинял нечаянные травмы, Мадара только сильнее дрожал от удовольствия, наслаждаясь опасной любовью своего тайного возлюбленного. Вот и сейчас, Хаширама словно с ума сошёл. Двигался в Учихе словно обезумевший демон. Стонал и рычал от наслаждения. Стол поскрипывал и только чудом не шатался. Хотя Хаширама уже был уверен — в конце концов они его расшатают. — А-ах! — Мадара сдался первым, сжался вокруг ничуть не ослабевшего члена и забыв всякий стыд, блаженно излился себе на живот, пачкая горячего от пота Хашираму, а заодно — и весь стол с разлетевшимися от их безумства бумагами. Кончал Хаширама так долго и так глубоко внутри, что Учиха даже пролил несколько злых и мелких слезинок, до того он ненавидел себя в такие мгновения — раскрытого, абсолютно покорного. А потом, когда Хаширама обязательно брал его в объятия, ещё даже толком не выйдя, и целовал, мокро и жадно, благодаря за наслаждение, в темной голове Учихи путались и тонули все мысли кроме одной, как он совершенно солнечно и бессовестно счастлив с этим мужчиной. Его мужчиной. Его Шодаем. — Мой Мадара, — шептал Хаширама, лаская губами шею. А Учиха жмурился и всё перед глазами расплывалось, и совсем не из-за использования Шарингана. — Уф, — наконец выдохнул Мадара, спуская дрожащие ноги на холодный пол и вообще не уверенный, что удастся свести их вместе. — Это было… Горячо. — Да уж, — раздалось от дверей скептическим голосом Тобирамы. Учиха с ужасом обернулся. Тобирама, красневший как и все альбиносы некрасиво, свекольными пятнами, стоял у дверей, заслоняя брата с любовником от случайных свидетелей. И судя по всему, стоял там уже давненько. — О, Тобирама, ты вернулся? — как ни в чём ни бывало откликнулся Хаширама, бесстыдно и не спеша, запахивая полы кимоно. — Как хорошо! У нас тут такой беспорядок получился. — Ками! — закатил глаза Тобирама, — а я ещё сидел на этом столе! — Тобирама! — прикрикнул Шодай. — Мы с Мадарой-саном уходим. А ты собери хотя бы мирные договоры. Тобирама открыл рот, чтобы возразить и продолжить разговор о некоторых особых обстоятельствах, но брат с Учихой уже вылезали в окно. — И да, Тобирама, — обернулся на подоконнике Хаширама, — Выпусти ты парней из каталажки. Они и в самом деле отличные шиноби. Ни в чём тебе не соврали.