Шестое чувство

«любимая, спаси меня! мне к волосам твоим прижаться хочется — спаси меня, спаси от одиночества!»

Ирина улыбнулась, когда экран телефона загорелся звонком абонента «муж», и с радостью от этого посланного свыше перерыва отвернулась от ноутбука, где отчётная таблица уже начинала расплываться перед глазами бессвязным массивом букв и цифр. «Что-то случилось?» — причины ночного звонка скоро закрались в мысли тревогой, и беспечная улыбка одномоментно спала с лица. — Спишь? — отбрасывая её настороженность, его голос прозвучал спокойно и почти насмешливо. Почти злорадствующе, почти издевательски. Слишком бодро для полночи. И как у него это только получалось — одним словом выразить безотрадность её положения в виде суточного дежурства и подколоть долгим звонком без ответа? — Не сплю, — Ирина хмыкнула, нащупала под столом отброшенные туфли и, обувшись, поднялась размять затекшую спину. — Но вопрос встречный: почему не спишь? — Так тебя рядом нет, любимая, — Кривицкий был убедителен и — как стало их традицией — услаждал слух и самолюбие любовными обращениями. — Ни в одном глазу. В груди разлилось приятное тепло, и вернувшаяся улыбка украсила её усталое лицо, добавляя мрачному в ночной тишине кабинету света. Она потянулась, сделала пару шагов и, быстро вспомнив, как радостно стоять на ногах, но как тяжело это делать на 8-сантиметровых каблуках через бесконечность рабочего дня, не долго думая, завалилась на кожаный диван, закидывая ногу на ногу. Не сразу замеченный шум по другую сторону телефона привлёк внимание, вынуждая непроизвольно нахмурить брови. — А ты где? — Боишься, что я отдыхаю без тебя? — Геннадий усмехнулся, представив выражение её лица. Он умел это безукоризненно — по одной лишь интонации, не видя супругу, определять её мимику. — Боюсь, что оставила без присмотра в тёмное время суток. Сейчас она по-любому и в фирменной манере закатила глаза. А потом уже различимо, уже слышно и неприкрыто рассмеялась. — Вообще-то обидно. — Непохоже, чтобы ты скучал, — возразила Павлова, когда за его ответом послышался чей-то высокий, звонкий смех и весёлый гомон. — А я, между прочим, очень скучаю. Поэтому сижу в нашей кофейне. Придёшь на свидание? — Где сидишь? В двенадцать ночи? — от удивления Ирина инстинктивно оторвалась от спинки дивана и сама села ровнее, собраннее. — Надеюсь, просто сидишь? Не пьёшь? Кривицкий перевёл взгляд к полупустой чашке на маленьком столике. Он часто — как и этой ночью — заказывал здесь кофе по-венски. Он всегда садился в дальнем углу у окна, из которого был виден их дом. Только в эту минуту в идеальной картине отсутствовала важнейшая деталь — напротив не было жены, которая каждый раз твердила, что не хочет быть «как на витрине», но всегда садилась с ним у окна. С ней рядом и кофе казался вкуснее. С ней рядом и жизнь вырывалась из серости. — А чем не время для кофе? — Геннадий сделал глоток почти остывшего напитка так, чтобы она услышала. — Говорю же: не могу уснуть без тебя. — Безобра-а-азие… — протянула Павлова, и он почти был уверен, что, закусив губу, она осуждающе качает головой. — Не можешь уснуть — приезжай. Поработаем, отчёты попишем, графики подкорректируем. — Серьёзно? — Кривицкий воодушевился, будто возвращение в отделение в полночь было его заветной мечтой. Только ниточка от его сердца, конечно, тянулась не к отделению — к его заведующей, которая так бездушно отказалась ставить им совместное дежурство и устроила эту разлуку. — Нет, конечно, Ген! Иди домой, отдыхай. Три операции сегодня отстоял. — Ну признайся… — пролепетал он. — Скучаешь? — Честно говоря, скучаю. В прошлое дежурство хотя бы горе-любовников после свидания на крыше прооперировали… А сегодня — скука. Угадал. Кривицкий искренне надеялся услышать, что она скучает по нему, но, наверное, в том, что он не привык к скупой щедрости супруги на нежности, была только его проблема. Видимо, и не таким безукоризненным было его умение разгадывать её эмоции, когда сейчас он пропустил, как, прикрыв рот ладонью, Ирина беззвучно смеялась, сердцем чувствуя его разочарование от её слов. — Поаккуратнее с желаниями. У тебя в кабинете они сбываются с поразительной скоростью. Примета такая: только-только заметишь тишину — массовая травма уже на подходе. Он вдруг вспомнил, как скоро медсестры с криком «Ирина Алексеевна, Геннадий Ильич у вас? Вы нужны в приёмном!» ломились в дверь, едва стоило её защёлкнуть и приблизиться к желанным губам супруги. Очень скоро. Несправедливо и каждый раз одинаково безжалостно разрушая надежды. Павлова скривилась вслед его словам. Она была бы не прочь взяться за какой-нибудь интересный случай с интересной предысторией. Поножовщины к финалу недели ей хватило с головой. Но обязанность, но долг, но клятва Гиппократа… Выбор был невелик. Его не существовало. Геннадий, напоминая о своём пусть не физическом, но присутствии, прервал её размышления: — Хочешь, я тебе раф курьером отправлю? — М-м-м… — Ирина замечталась, почти отчётливо, почти натурально ощущая на языке нежный вкус взбитых сливок, но потухший ноутбук незамедлительно напомнил ей, что перед воплощением мечтаний было бы хорошо разобраться с бумажной волокитой именно сегодня. Именно сейчас. А для того хватит и усилий её кофемашины. — Нет, не соблазняй! Не нужно. — Зря отказываешься. Я бы отпил немного и оставил тебе на стакане поцелуй, чтобы продуктивнее работалось… — Гена! — Подумай, что теряешь, и перезвони, если передумаешь. — Иди домой, — она взяла на себя ответственность первой склонить разговор к завершению, потому что понимала: ещё минута — и она проболтает с ним о каких-то мелочах до рассвета, ещё минута — и тоска этой несущественной разлуки поглотит её во всей существенности. — Спокойной ночи. — Ты всё-таки перезвони — вдруг привезут массовую травму. — Спокойной ночи! — она отключилась на мажорном аккорде, слушая его хитрые смешки. В кабинете и впрямь стало теплее. Словно он, которого позвали на операцию, только-только отнял ласковую руку от её плеча и вышел за дверь. Словно был здесь, с ней. Павлова настолько привыкла к нахождению мужа в своём кабинете, что целая ночь одиночества теперь явственно показалась испытанием. Без него кабинетные интерьеры были тусклыми и безжизненными — даже при включенном верхнем освещении. Без него поблизости она сама теряла лёгкость и влюблённую окрылённость, извечно дарующую силы, — даже если видела его всего-то восемь часов назад. Годы истинной разлуки и игр в равнодушие невольно приучили упиваться каждой совместной минутой. Кто знает, сколько ещё им отмерено? Эта мысль, хотя и всегда отгоняемая, часто нависала меланхолией над самым светлым весельем. Как и сейчас — под его лукавые усмешки и её неизменную иронию. Когда Ирина вернулась за отчёт, и минуты побежали с неимоверной быстротой, её тоскливый покой нарушил требовательный стук: — Ирина Алексеевна? — Да, войдите. — Взрыв на топливном складе. Количество пострадавших неизвестно, троих уже везут к нам. Павлова усмехнулась и потёрла виски. Наверное, ей нельзя было жаловаться на посредственное дежурство, как нельзя было смеяться и не верить приметам мужа, наученного горьким опытом. Она постаралась вернуть лицу сосредоточенную серьёзность до того, как медсестра задалась бы вопросом о странно-неуместной реакции: — Да, хорошо… Плохо, точнее. Разбудите ординаторскую. Когда за девушкой закрылась дверь, и слуха коснулось что-то похожее на «Здравствуйте, Геннадий Ильич», Ирина подумала, что заработалась, засиделась в душном кабинете, и перспектива сменить обстановку приёмным отделением, а потом и операционной, предоставилась очень кстати. Она вышла следом и остановилась, так и не отпустив дверную ручку, разглядывая, как слуховые галлюцинации дополнились зрительными. Перед ней, добродушно, почти наивно улыбаясь, со стаканом кофе в руках стоял Кривицкий: — Решил сэкономить на курьере, — он поморщился, когда «еврейские штучки» вырвались сами собой. — То есть не смог доверить ему такую ответственную миссию. — Переодевайся, предсказатель, — Павлова выдохнула сквозь ухмылку и, растворив дверь, пропустила супруга в кабинет. — У нас взрыв на складе. — Вообще-то я надеялся вздремнуть на нём… — Геннадий скорбно махнул в сторону дивана свободной рукой и, оставив кофе на её столе, поплёлся к шкафу. Они поменялись ролями: теперь Ирина выглядела почти злорадствующе, почти со сладостью вспоминая его «сонные» шутки их телефонного разговора. Её кабинет и правда исполнял желания? Она хотела его видеть. Он не хотел засыпать, не мог заснуть без неё. Может, стоило поговорить в этих стенах о прибавке к зарплате, об отпуске, о коллективе, в котором не было бы произвола и Фаины? Она пообещала себе попробовать со всем усердием. Павлова отпила раф, блаженно прикрыв глаза встрече с любимым вкусом, и подошла к Кривицкому. От него пахло свежемолотым кофе, ночным ветром и счастьем. Она уткнулась носом в его шею, заставляя на мгновение оставить переодевание, чтобы он поддался единственно важному желанию и укрыл её в объятиях, прижался к мягким волосам, обязывая время остановиться и раствориться в этом хрупко-нежном мгновении. — Я скучала…