Справедливость

      — Я нашёл идеального Артура Кёркланда, Арти, и это не ты! — услышал Артур громогласный голос Альфреда, едва принял вызов. Артур поморщился. — Его играет Аль Пачино — Альфредо Джеймс Пачино, — зачем-то подчеркнул Альфред и засмеялся, — в фильме «Правосудие для всех», давай пересмотрим! Ты же смотрел? Зануда типа тебя точно должен был!       — Альфред, — ответил Артур с вежливой улыбкой, как только дождался паузы. — «Правосудие для всех» 1979 года? Разумеется, я смотрел.       На самом деле нет, и он уже не помнил причины.       Ах да, кажется, ещё до выхода фильма все успели достать его с тем, что главный герой — его тёзка и, в отличие от Артура Кёркланда, который Англия, отличный парень. Мэтью был немного смущён таким поворотом событий, но тоже посмеивался. Артур знал, что если откажется смотреть, то на него насядут сильнее, так что пообещал это сделать. Но, увы и ах, не смог из-за работы — первые несколько недель «собирался», потом шутка утратила актуальность, и появились новые фильмы.       — И как тебе главный герой? Правда классный?!       — Человек по имени Артур Кёркланд и не может быть другим, — усмехнулся Артур, зная, что Альфред пытался его подловить. — У тебя что-то ещё, Ал? Я извиняюсь, но у меня сейчас полно работы, которую я должен сделать сегодня.       — Оу, да? Ладно, но, чёрт побери, Арти, глянь «Правосудие для всех»! Оно того стоит, серьёзно!       — Я сказал же, что смотрел его.       Артуру не пришлось напрягаться, чтоб представить, как Альфред через океан от него закатил глаза. Когда раздались гудки, он заблокировал телефон и вернул в карман пиджака. Работы на день осталось не так много, но надо было доделать её, лишь затем отдыхать. Он не любил откладывать дела: отложишь раз, отложишь два — вовек потом не наверстаешь. Однако на вечер после рабочего дня не было никаких планов. «Правосудие для всех», да? Старый фильм, производства США, о несправедливости, осевшей в зале суда. Мысль о нём не отпускала Артура на всём пути домой от Даунинг-стрит. Планы на вечер нарисовались сами собой.       — Чёртов Альфред, — усмехнулся Артур, устраиваясь на диване поудобнее. Мягкую подушку на подлокотник и под спину, ноутбук на колени, снеки и недавно испечённые сконы — на столик рядом.       Плавно водя пальцем по тачпаду, он открыл Google Chrome.       Фильм начинался с детских голосов, которые клялись в верности американскому флагу. Свобода и справедливость для всех, да? Артур знал цену этим словам. Перед глазами сменялись кадры опенинга — снятые на камеру того времени кадры Америки XX века, — Артур даже почувствовал ностальгию на миг. Затем на сцену ступил персонаж, как оказалось, чернокожая транс-персона, которую полицейский провёл в тюрьму. Съёмка на фотокамеру, сопровождение за решётку… Артур хрустнул первыми чипсами, когда сидевшее по камерам быдло на экране взялось освистывать заключённую. Посыпались пошлые шутки, полицай, поддержав их, задрал на ней юбку, в конце концов заставил раздеться. Среди сидевших был Аль Пачино — единственный, кто молчал. То есть…       — М-да, — изрёк Артур. Быдло на экране улюлюкало и рукоплескало.       — Эй, Кёркланд!       У Артура дёрнулась бровь.       — …Береги руки, — велел надсмотрщик у входа в тюрьму. Решётка, за которой сидел Аль Пачино, со скрипом отворилась. — Давай, Кёркланд, пошевеливайся!       С Артуром давно никто так не разговаривал. Неожиданное осознание. Вот что делает со страной жизнь не в армии, законопослушная жизнь.       Артур Кёркланд, Англия, достойный гражданин Соединённого Королевства.       Главный герой фильма был его тёзка.       Артур Кёркланд, адвокат, достойный гражданин США. Угодивший в тюрьму за угрозы суду. Потому что эмоционально повёл себя. Потому что судья — подлец каких поискать. Потому что защищал невиновного на скамье подсудимых.       Ну ещё бы Альфред не ржал.       — Господи, я щас обижусь, — пробормотал Артур, хрустя чипсами.       Его тёзка из фильма оказался поборник справедливости. Хороший парень, идеалист, который не мог не принимать близко к сердцу сломанные судьбы без вины виновных. Но человек, совершенно не приспособленный к интригам. Артур на месте американского Артура сразу взялся бы за грязное дело, которое предложил ему подлый судья. Взялся бы, чтобы филигранно не справиться. Вот это была бы месть. Может, после этого он и пострадал бы, но не так, как точно грозило персонажу. Неужели лишь потому, что тот был добрый, искренний, с острым чувством справедливости и очень эмоциональный, почти все посчитали его лучше Артура — Артура Кёркланда, который Англия?       Может, правда обидеться?       Но он уже солгал Альфреду, что-де посмотрел этот фильм давным-давно. Да и мелочно как-то, даже смешно. Тем более Альфред не всегда тонко читал ситуацию. Американец, что с него взять.       Артур, пока закрывал вкладку с фильмом, читал сообщения в фейсбуке и лениво потягивался, попытался представить себя таким же идеалистом. Нет, ему, конечно, не нравилось, когда невиновные попадали в тюрьму или, ещё хуже, на электрический стул, и ему был отвратителен сам шанс того, что жертва насилия — настоящая жертва — могла не добиться никакой справедливости.       — Видел бы этот фильм сэр Диккенс.       Но в глобальном смысле Артур понимал, почему Альфреду было смешно.       Здесь Альфред отличался от него до крайности. Альфреда волновал целый мир. А Артура — по большому счёту, лишь Англия.       Пожалуй, после такого фильма не стоило открывать новости — а может, наоборот, ведь тема была очень важна, — то, о чём вещала BBC, воспринималось острее обычного. В Германии и Франции подскочил процент антисемитских преступлений. Какая прелесть. В Соединённом Королевстве шли споры о Брексите. Бесконечный британский срач между собой суть британская демократия…       Артур листал ленту новостей, открывал интересные, переходил дальше по ссылкам, чтоб уточнить контекст. В какой-то момент курсор замер у громкого заголовка: «Верховный суд: Несправедливо заключённые в тюрьму проигрывают борьбу за компенсацию». Ещё одно доказательство тезиса, что справедливости в мире нет. Артур поджал губы, припомнив случай, когда сам оказался почти повешен. Только за мужеложество. Но это было в девятнадцатом веке, и, между прочим, у него ничего не было! Просто поссорился с королевой. С кем не бывает.       Но если говорить серьёзно, а не смеяться над своими проблемами, то…       Артур стукнул пальцем по тачпаду, открыв страницу с новостью. Двое граждан Соединённого Королевства из-за ошибки следствия и суда провели в тюрьме в общей сложности двадцать четыре года, и сейчас, когда их отпустили за недостаточностью доказательств вины, им отказывались давать компенсацию. Сэм Хэллем отсидел семь лет за якобы убийство, а Виктор Нилон — семнадцать за попытку изнасилования. Артур смутно помнил эти имена. Новости про них на BBC были не первые. Мистер Хэллем и мистер Нилон желали компенсации за сломанную жизнь — и никак не могли её выбить из британского правительства. В такие моменты Артуру было мерзко, что он имел отношение к Вестминстеру.       Справедливость в мире если и существовала, то было её очень мало. Отчасти потому, что она меньше весила, отчасти — что её непросто добиться. Артуру ли не знать — ему, созданию старше тысячи лет. С другой стороны, в прежние времена ситуация была хуже, чего-то человечество да добилось. Когда-то даже знаменитый Нюрнбергский процесс казался невозможным.       Пораскинув мозгами, Артур отправил ссылку на новость Альфреду. Правда ли тот считал его бесчувственным пнём?       — Двадцать четыре года?! — воскликнул в голосовом сообщении охреневший Альфред, не прошло и минуты. Артур набрал: «Да. Это ужасно».       — Да это же, читай, целая жизнь! Кто их таких теперь хотя б на работу возьмёт?! А люди как к ним относиться будут? Ну, типа да, теперь они невиновные, но кому какое дело, они ведь были в тюрьме! То есть у них украдено столько лет, а теперь правительство делает вид, что всё окей, отпустили — и ладно?..       Не счесть, сколько раз Артур слышал подобные рассуждения. Сто лет назад, и двести, и триста, было, в сущности, так же, с поправками на специфику эпохи. Просто размах беззакония был шире. Альфред тоже понимал это. По крайней мере, если верить их с ним прошлым беседам.       — Думаю, я поговорю об этом с миссис Мэй, — ответил Артур тоже голосовым сообщением. — Тем более сейчас, когда мир так стремителен, украсть у людей как минимум семь лет…       — Это пиздец!       — Абсолютно согласен.       — У нас тоже эта проблема — бич общества, и я уже заебался бороться с ней. Это что-то неистребимое! Может, самому пойти в полицейские? Как ты на это смотришь, а, Арти? Сама Америка будет вершить справедливость!       Артур засмеялся. Отправил ржущие смайлики.        «Эй!» — обиженно написал Альфред. Артур, всё так же улыбаясь, извинился:       — Прости, прости. Я думаю, тебе пошла бы полицейская форма, и у тебя есть опыт, надо просто стряхнуть с него пыль и грамотно преподнести в резюме. Но я не думаю, что это поможет тебе с проблемой социальной несправедливости, Ал.       Альфред притих. На целую минуту. Неужели правда обиделся? Артур отправил ему ряд вопросительных знаков. О, новое голосовое сообщение.       — Так ты посмотрел-таки «Правосудие для всех»?       И, не дожидаясь ответа, Альфред ему позвонил. Делать нечего. Артур принял вызов.       — Ну как тебе главный герой?! — и, поморщившись, отвёл мобильник от уха. Порой Альфред и вправду был громогласен.       Губ Артура коснулась тонкая усмешка.       — Я считаю, я лучше, — ответил он. Настал черёд Альфреда смеяться:       — Ты у нас теперь на стороне справедливости?       Артур хотел было самодовольно ответить что-то в духе: «А когда не был?», но они оба знали, что это ложь. Когда-то Артур переживал об этом, заботился о своей моральной чистоте или, по крайней мере, о репутации, но он давно уже перерос викторианскую блажь. Так что, разлёгшись на диване поудобнее, он спросил у Альфреда:       — А ты как думаешь?       Тот не то провоцируя, не то обвиняя заявил в лоб:       — Я считаю, что ты эгоист, который спокоен, лишь пока несправедливость не касается англичан.       — Как грубо.       — Но во лжи ты меня не обвиняешь, — весело заметил Альфред. Артур досадливо щёлкнул пальцами:       — Не боишься, что я обижусь?       Тон Альфреда стал серьёзным.       — Ну, от меня ты давно не скрываешь, какой ты на самом деле.       Это был акт своеобразного доверия. Артур разменял больше тысячи лет, в нём жило порядка шестидесяти миллионов душ, и за всю жизнь он совершил много ошибок, стоивших другим людям — порой целым странам — рек и рек крови. Он мог сделать с этим немногое: больше не повторять эти ошибки, тем более в нынешние времена это было невыгодно. Больно сильно репутационные потери били по экономике.       Что же ответить Альфреду, если только не лицемерить?       — Справедливость — очень красивое слово, — уже без улыбки произнёс Артур. — Но есть небольшая проблема. Среди тех, кто его активно использует, практически нет справедливых людей.       — И что теперь, не бороться с несправедливостью, что ли?! — Альфред мигом оседлал любимую лошадку. — Эта борьба может выглядеть со стороны как угодно, но она невероятно важна…       Порой казалось, что Альфред пытался убедить в этом себя самого. Артур прекрасно знал, как сложно смириться с некоторыми вещами, особенно когда общество внутри страны бурлит как кипящий котёл. Сегодня Альфред — борец за справедливость, а завтра — просто белый американец, желающий скрыться от чёрного собрата, снова чем-то да недовольного. А послезавтра — новый Вьетнам.       Артур давно знал, что справедливости в мире почти не было. Поэтому заботили его лишь англичане. Добиться торжества справедливости хотя бы в одной стране уже будет невероятным достижением, что же до остального мира, то пускай это у Альфреда, сверхдержавы, голова болит. Артур уже был на вершине. Там холодно и одиноко. Оттуда открывается сногсшибательный вид. Там кружится голова — и оттуда больно падать: никто из тех, над кем ты верховодил, не станет тебя ловить.       Альфред продолжал эмоционально рассуждать на больную тему. Артур ничего не говорил, просто слушал родной голос. В одном тот был прав, безусловно: бросать борьбу за справедливость бессмысленней самой борьбы. Жаль только, что смысл, и без того призрачный, порой было так легко потерять.