жизнь.
20 февраля 2024 г., 12:00
Готов я кровь отдать свою
В том жизнетворческом бою,
Что мы зовём любовью.
— Вечных тем в литературе огромное множество. И сколько бы учёные, философы, писатели разного времени не спорили, они так и не пришли к единой точке зрения по любой из их, — раздавался по огромному помещению громкий, но в то же время размеренный голос. — Ваши эссе доказали, что каждый волен думать так, как он захочет. Чимин отвлёкся от итоговой речи профессора, переводя взгляд на приоткрытое окно лекционного помещения. Из-за большого скопления людей в кабинете литературы, ему так и хотелось поскорее выйти и вдохнуть тёплого весеннего воздуха или отдохнуть на зеленеющей траве напротив колледжа. Не подумайте, ему безумно нравились пары по литературе. Он на каждую не то что шёл, а летел, была она или в восемь утра, или в шесть вечера. Чимин расстраивался, когда профессор Адамс отменял лекции в силу своей занятости, или наоборот радовался, узнавая, что можно прийти на дополнительные занятия в любое свободное время. Его поглощал энтузиазм английской литературы настолько, что он глотал список рекомендаций для чтения день за днём, прося всё новые книги. Хотя так было далеко не всегда. Чимин был обычным студентом обычного американского колледжа замухрышки. О нём не судачили так, как говорят о Гарварде. В стенах никто не притворялся заядлым трудоголиком и не обладал желанием с помощью диплома взлететь по карьерной лестнице. Студенты ходили в колледж, чтобы быть частью молодёжной культуры. Сидеть на лекциях и пить алкоголь из красных стаканов после них. Безудержно веселиться, не пропуская ни один миг молодости. Он тоже не отличался от этой тысячи студентов, которые не знали забот. Бывал то там, то сям. Посещал десяток прозрачных пыльных курсов, которые так и не откладывались в голове из-за своей бессмысленности и незаинтересованности преподавателей в том, что они рассказывают. Чимин, как и все, смотрел новинки с Нетфликса, ходил по забегаловкам и в целом считал, что его жизнь сносная. За неплохой молодостью подтянется обычная зрелость, потом старость. А дальше как в лучших произведениях трагиков. Но что-то в один из дней его потянуло записаться на курс профессора Адамса по литературе. Книги, что за бред? Чтобы просто получить «сдано» в табеле, ему придётся перечитать весь национальный фонд и не только. Затея казалась безмерно тупой и такой же скучной, как и все остальные, что парень попробовал за несколько лет. Но профессор оказался не намного старше их, студентов. А ещё вместо туманных стекол его глаза светились от каждого слова, которое он произносил мелодичным голосом. Чимин с опаской отсидел одну, две лекции. Молодые преподаватели всегда казались ловушкой. А за понимаем молодёжных трендов всегда скрывалось яростное желание запихать сложнейшие тесты по самые гланды. Но Адамс с большим трудом подходил под эту категорию. Материала действительно было огромное количество, только вот способы его проверки были демократичными и понятными каждому. Чимин углублялся всё больше, писал все эссе, читал все книги и даже больше. Вступал во все рассуждения и дебаты, которые устраивал профессор. И главное, что его труд окупался. Наконец, за свой интерес и старания, парень редко получал что-то ниже А+. Это был жестокое, почти дикое желание вгрызться в предмет, чтобы найти то самое дело всей жизни. Теперь, кажется, мир заиграл новыми красками. Или словами, как хотите. Они разговаривали на языке Мильтона и Шекспира, обсуждали взгляды Дефо и Свифта, зная, что скоро доберутся до всё более и более интересных подробностей мира искусства. Почему-то фамилии каких-то далёких его времени людей заполнили такую мешающую пустоту в душе, даря невероятное чувство окрылённости и осознанности. Чимин был счастлив. — Самые лёгкие девяносто пять баллов в моей жизни. Что может проще, чем написать о любви. Можно было даже не готовиться. Чимин осёкся на мыслях о тёплом солнце и послеобеденном чтении на подоконнике в своей комнате. Голоса за спиной начинали шуметь с большей силой, намекая на то, что профессор Адамс закончил свой монолог о предыдущем задании. И теперь несносный шум за спиной не только не давал погрузиться в приятные мысли, но и напоминал о собственной неудаче. Листок с обведёнными в красный девяноста четырьмя баллами как раз попали в поле зрения парня. Под оценкой короткая заметка преподавателя. Чимин старался не смотреть на эссе, отвлекался всеми силами. Он несколько ночей корпел над ним, всё ища новые подтверждения своим словам и мыслям. Ему казалось, что с такой точкой зрения парень получит заслуженные сто баллов и ещё раз подтвердит свой статус важности. Но сценарий в его голове так глупо не оправдался. Девяносто четыре — всё ещё отлично. Но недостаточно для человека, который потратил на нужные слова уйму времени. После конца занятия Чимин хватает своё эссе, спускаясь к профессорскому столу. Он хочет услышать критику Адамса в лицо. Пусть мужчина на словах объяснит, что отобрало у него шесть баллов. И как его мысли классических любовных баталий в известных трагедиях оказались восприняты недостаточно верно. В каких своих рассуждениях Чимин потерялся. Где оказался недостаточно убедительным. Он остановился у стола преподавателя, ожидая пока тот закончит с его одногруппницей по какому-то вопросу и оставит возможность поговорить с ним тет-а-тет. В руках раскрытый лист. На лице безмятежное выражение собственной неудачи и желание оправдаться. — Ого, девяносто четыре балла! — слышится где-то на уровне ушей, а чужая макушка наклоняется к эссе через плечо. — Неужели, в этот раз ты настолько постарался своей умной головушкой, что обошёл меня на минус один балл. Это он. С выгоревшими прядями каштановых волос и медным отливом на загорелой коже. Он есть воплощение калифорнийского солнца, с бесконечными пляжами, горячим песком и каплями воды, стекающих по рукам от игр в океане. О таких людях, наверняка, было принято слагать легенды. Сейчас он достоин сердечка в Тиндере и смущённых комплиментов от пробегающих мимо девушек. А ещё Чонгук неназванный соперник Чимина за твёрдое первое место в классе и высший средний балл. Просто, чтобы не расслабляться на научно-интеллектуальном поприще. — Как тебе угодно, — фыркает Чимин, опуская листок с эссе от чужих слишком внимательных глаз. Не хочется, чтобы парень прочитал хоть одно слово, написанное чёрными чернилами. — Если ты думаешь, что этот балл даёт тебе какую-то фору, то ты ошибаешься. Мой средний балл всё ещё выше. — Именно поэтому, ты собираешься насесть Адамсу на уши и рассказать, какой ты, хороший мальчик, сделал маленькую ошибку. Тогда, может быть, он накинет тебе шестёрку, — Чонгук едва ли не смеётся, отходя на несколько шагов и бросая взгляд на Чимина. — Оценки ставят не за красивое личико, солнце. И ему в ту же секунду становится безразлично всё, что происходит в классе. Парень поправляет съехавший с широкого плеча рюкзак и салютует рукой из-за спины, даже не оборачиваясь. Он прекрасно знает, какое лицо у Чимина. Равнодушно-потерянное, потому что все эмоции хранятся глубоко под кожей. Пройдёт вечность, прежде чем чувства начнут выходить наружу от переизбытка их в набухших венах и капиллярах. — Очень зрелые замечания, Чон. Я-то думал, что нам выставляют оценки по громкости сказанного ответа. Неважно, насколько он тупой. Чонгук был ходячей копией своей родины на западном побережье. Синонимом расслабленности и лета. Шумом и постоянными задирками, которые выдумывал его мозг на ходу двадцать четыре на семь, каждый раз, когда они встречались в классе. Его находчивости подколоть могли бы позавидовать самые острые умы этой планеты. Чимин, стоит сказать, давно привык к этим схваткам на лету, когда воздуха хватает лишь на то, чтобы произнести очередное ёрничество. Словарный запас разлетался в пух и прах, стоило кому-то из них открыть рот. На дебатах они дрались, но не на мечах. Сражались поэзией, идеями, завязывающимися на языке во время очередной перепалки. Вгрызались друг в друга, пытаясь доказать недоказуемое. Да, весь мир — театр. Подчинить его себе — запросто. Они устраивали правдоподобные бойни в кабинете литературы, притворяясь настоящими актёрами выдуманной трагедии. Едва ли это можно было назвать чем-то вроде серьёзной ссоры, нежели чем детским лепетом. Но пока профессор позволял, то почему бы и нет. Чимин думал, что приходил на уроки литературы ради профессора Адамса и его лекций, читаемых спокойным голосом, отдающим шелестом старых книг в загадочной библиотеке где-то в Новой Англии. Ради интриг поэтов Возрождения и общей взаимосвязи. Но вместо этого он проезжался нервами по оголённым проводам, пока в ушах стоял треск чужих комментариев на очередную тему дебатов. Разум против голой импровизации. Осознанность каждого шага против лени. Разговор с профессором не принёс ничего, кроме потерянных десяти минут от ланча и вселенской усталости, которая навалилась Чимину на спину. Он и правда ничто по отношению к уму и опыту профессора литературы, который знает эти эссе вдоль и поперёк. Все доводы Адамса словами, а не красной ручкой теперь звучали ещё логичнее в отличие от всего, что написал сам парень на листах. Девяносто четыре — заслуженный балл. Но не больше. Может быть, Чимин просто запутался сам в себе, заблуждаясь в сознании насчёт своего критического отношения. Стоит только работать больше. Он выплыл в поток отдыхающих от пар студентов, обходя катающихся на скейтах парней и несколько шумных компаний, силой надавливая на дверь, выходящую на задний двор. Во время обеда колледж всегда превращался в огромное сборище групп по интересам, которые занимались чем в голову взбредёт. Лишь бы найти в себе силы отсидеть ещё несколько скучных и несносных лекций. Чимин пожмурился от солнца, усталым вздохом бросая рюкзак и книги на стул и падая рядом с компанией таких же, как он, измученных студентов. Все они были до безумия похожи и так же сильно отличались. Стены колледжа сковали их вместе, и теперь они были вынуждены спасаться от одиночества в группах. Почти по интересам. — Неужели наш голубчик пришёл! Наконец, решил подловить Адамса и признаться ему в любви? — раскатисто восклицает девушка, растягивая самую широкую улыбку на свете. Джульетта полностью описывала своё имя от и до. Ей не хватало только итальянских корней и фамилии для того, чтобы стать настоящей принцессой. Чимин подружился с ней, ещё не успев зайти в аудиторию на первом курсе. Она сопровождала его на всех мероприятиях, тянула за рукав к новым знакомствам. Была отличным слушателем всех проблем парня и таким же прекрасным советчиком на любые темы. — Если бы он признался Адамсу, то перед этим мы бы услышали тираду из трёхсот сообщений, как ему страшно и неловко, — произносит другой парень, подпирая щёку рукой. — Что случилось? Чимин поднял на друзей молчаливый взгляд, игнорируя их несколько минут и занимаясь распаковкой магазинного сэндвича на обед. У него, конечно, не было подобных мыслей. По крайней мере, точно не сегодня. Чимина интересовали только его девяносто четыре балла и неудавшаяся попытка доказать профессору свою точку зрения на счёт, господи боже, вечной темы любви. — Он похвалил моё эссе и сказал, что оно замечательное, — произносит Чимин после тщательной очистки сэндвича от помидоров и лука, впервые за день кусая нормальную еду. — Но все мои собственные комментарии оказались «немного» детскими! И по его мнению не стоит так кидаться в крайности. Что не так с чистой и невинной любовью? Ни Отелло, ни сам Шекспир или кто угодно из писателей не показчик здоровой привязанности! Почему вдруг чистоту чувств и сердца резко приравнивают к детскости. Если говорить об идеальности таких чувств, то у каждого было своё представление. Любовь — это недуг, борьба, война и всплеск адреналина. Так писали многие и многие веками. И все сюжеты неумолимо заканчивались трагичным концом с вывернутыми наизнанку человеческими пороками. Почему бы наконец не придумать что-то новое? Без надуманных страданий для гротескной литературности и величия. — Адамс знает, что говорит. Такое бывает только в сказках о принцессах для маленьких девочек, малыш Чимин. Наперевес с баскетбольным мячом позади появился Чонгук, обращая внимание всех только на себя. Джульетта зарделась, не моргая, а Сэм перестал жевать свой салат. Чимину даже пришлось обернуться, поближе вглядываясь в нависающую фигуру парня. С бликами солнца в волосах и мокрыми дорожками пота, стекающего с рук и шеи. Футболка задрана, ухмылка острится, с высоты потешаясь над Чимином. — Что же ты такого написал, что он поставил тебе девяносто пять? — фыркает Чимин, с громким вздохом откладывая свой обед и смотря вверх на парня. Приходится жмуриться из-за лучей, падающих прямо в глаза и Чонгука, который как будто специально стоит на несколько сантиметров дальше, не закрывая собой солнце. — Рассказал о своих похождениях или про интрижки ради одного свидания? Чонгук не ведётся ни на одно слово, крутясь в сторону и показывая друзьям, что он скоро придёт. Он подолгу моргает Чимину в лицо, воображая себя невесть кем. Чимин думает, что тот ищет оправдание того, как ему удалось выбить такое количество баллов. Может быть, он бы даже пробежался по строчкам сочинения, попытаясь узнать, что там такого, что не смог сам парень. — «Любовь — над бурей поднятый маяк, не меркнущий во мраке и тумане», — он цитирует после долгой паузы. — Две строчки, а сколько смысла. Хочешь поговорить со мной насчёт того, что Шекспир здесь не прав? — Молодец, что запомнил один сонет из сотни, — Чимин показательно закатывает глаза и растягивается на стуле, указывая на свой безразличие и усталость. — Только в следующий раз открой книгу несколько раз, а не один. И пробеги глазками по тексту немного дальше. Там, где любовь у Шекспира греховна, там и сказочке конец. Можно сколько угодно разбирать пьесы на цитаты, ставить их на мировых сценах и хлопать в конце. Только в конце зрители всё равно выйдут из зала со словами: «Красиво, но лучше бы мне никогда с этим не столкнуться». — Тебе пора перестать читать слишком много умных книжек. Литература не про реальность воплощения, она про эмоции, — Чонгук бросает Чимину улыбку так, словно разговаривает с маленьким ребёнком. — Хочешь бурю эмоций — влюбись. И совсем не обязательно умирать. Он подмигивает Чимину, подхватывая свой баскетбольный мяч и быстрой пробежкой возвращается к компании друзей, собираясь сыграть партию до конца перерыва. Навеянный спор тут же испаряется, а Чимин поворачивается к столу с раздражённо изогнутыми бровями. Только он хочет раскрыть рот в показушном восклике, как Джульетта останавливает его рукой, выпрямляясь на сидении. — Не зацикливайся так сильно на примерах из своих книг! И на оценках Адамса тоже, — произносит она, запивая слова водой, пока Чимин дожидается подтверждения. — Но тот парень тоже частично прав. Стоит тебе один раз влюбиться — ты поймёшь, что любовь не про тишь и гладь, цветочки и тотальный контроль ситуации. Это где-то паника, где-то непонимание. Не ограничивай себя в рамки. Чимин не любит получать от кого-то нравоучения, но Джульетту слушает и прислушивается. Иногда кажется, что она знает его как облупленного и может контролировать каждый его неправильный шаг. Теперь парень сидит, низко уронив голову и смотря исподлобья на проходящих мимо студентов. Понемногу думает, осознавая сказанные Чоном слова. — Да-да. Если этот твой профессор Адамс такой весь спокойный и рассудительный, не значит, что любовь она такая, — сквозь смешок говорит Сэм, указывая вилкой на раскрывающего рот в негодовании Чимина. — Не пытайся отрицать! Это твой способ закадрить его? Чувственными эссе? Чимин едва сдерживается, чтобы не закатить глаза и не откатить их обратно. У его друзей есть определённая уверенность, что он питает к своему учителю далеко не платонического рода чувства. Для Сэма это тема настолько любима, что парень не замолкает об этом ни на секунду, когда они все вместе. Джульетта любит подыгрывать ему, но всё ещё остаётся на стороне Чимина в любых вопросах. А Чимин отрицает всякую влюблённость в Адамса, потому что не сопоставляет их вместе как единое целое. Профессор для него сродни идолу для поклонения и идеалу человеческого воображения, достать до божественности которого простому парню невозможно. Он может смотреть на учителя, молчаливо восхищаться им и подачей материала, зная, что это его комфортная зона. Там не вспыхнут чувства от того, что Адамс прочитает лекцию про литературу восемнадцатого века туманно-магически, рассказывая о переполохе новых жанров. Профессор просто не умеет устраивать бунт в сердце Чимина. — Знаешь, что можно сделать с моими чувственными эссе? — шепчет парень затаённо тихим голосом, проворными движениями вставая со своего места. — Скрутить в трубочку и затолкать их к тебе в рот, чтобы ты не молол чушь! Под звонкий смех Джульетты Чимин прыгает к Сэму в руки, хватаясь за его плечи и начиная трясти в разные стороны. Что сопровождается попытками парня отбить от себя неожиданную шутливую атаку и противостоять цепким пальцам. Уже через несколько минут они трясутся от веселья втроём, забывая любую тему, на которую вели разговор. Чимин в это мгновение больше не выглядит задумчивым книжным червём, а притворяется обычным американским студентом. Кому колледж нужен только для заведения новых знакомств. Кому экранизации милее любого романчика на пятьсот страниц. У кого мыслей о настоящей любви нет, потому что в неё трудно поверить. Лучше потратить молодость на наслаждение простым и понятным, чем поиском редкого неогранённого камня. О существовании которого тысячелетиями твердят поэты. Только Чимин очень сомневается найти его в радиусе нескольких десятков километров в последующую вечность.*
В набор к озабоченности литературой Чимину прибавилась зависимость от прогнозов погоды и состояния природы за окном. Очередной день не стал исключением, добавляя ещё больше паршивости в характер парня. Всю ночь корпус общежития сотрясала гроза, заставляющая подпрыгивать с кровати каждый час и просыпаться от слепящей глаза молнии. Итогом такой навязанной бессонницы стали два пропущенных будильника и пробуждение только от громкого стука в дверь от соседей. Чимин подскочил без пяти минут, как должна была начаться какая-то из очередных лекций. И как назло всё валилось из рук, не получалось выпутаться из пижамы и собрать рюкзак со второго раза. Ему бы понадобились нравоучения матери о несобранности, но время не позволяло даже вспомнить об этом. Дождь однако не сбавлял обороты и лил бесконечной стеной, заставляя всех студентов бежать, прикрывая голову сумками и книгами. И Чимин тоже побежал, жертвуя чистой одеждой и остатками нормального настроения, чуть не поскальзываясь на ступеньках к кампусу. Остаток дня обещал быть весёлым. Влажно-грязный парень с расчесанной наспех головой и воющим рёвом из пустого желудка должен был пугать всех вокруг отсутствием желания существовать хоть на секунду больше. Некомфортность положения никак не могла отрезвить сознание Чимина. И таким пришлось явиться прямо к профессору Адамсу. Парень безумно выл от зависти, смотря на людей, которым нипочём был апокалипсис за окном и дискомфорт от влажной одежды. Его недосып и ощущение вырастающей плесени на коже выводили из себя, поэтому единственной мыслью, крутящейся мантрой в голове, был скорейший приход домой и тёплый душ. Но время тянулось, заставляя набраться терпения. — Мы прочитали десятки книг за прошедший год. Обсудили их разными способами, начиная от анализа биографий авторов и заканчивая сочинениями на темы, волнующие писателей в разные времена и эпохи, — вещал голос профессора, который только сильнее убаюкивал, смешиваясь с шумом дождя за окном. — Через два месяца наше ознакомительное путешествие в литературу подойдёт к концу. А это значит, что осталось время для ваших предложений об обсуждении книг. У кого-нибудь есть идеи? Послышался треск голосов наперебой, где каждый пытался высказать свою точку зрения и вложить в неё свой персональный вкус. Людям же только дай поговорить на интересную тему. Кто-то из студентов терпеть не мог занудные трагедии и драмы на одну и ту же тему, поэтому выбор нескольких последних книг являлся чуть ли не первостепенной проблемой в закрытой аудитории. В речи жанры смешивались с эпохами, странами происхождения рукописей и размерами написанного. Таким разнообразием разве что могла обладать Александрийская библиотека, теперь оставшаяся только в разумах литературных фанатиков. Чимину нравился курс литературы именно из-за размеренности узнавать что-то новое постепенно и с помощью годами выверенного списка книг. Многие из них он бы ни открыл по собственному желанию, поэтому вряд ли мог предложить что-то из собственной сердечной библиотеки. Его знания современной жизни письменного искусства оказались позорно малы. Всё остановилось на попытках вспомнить что-то кроме фантазий антиутопистов и переосмыслении сюжетов романтиков. — Чимин? Ты сегодня больно тихий. Не хочешь предложить свою книгу на остаток курса? Мысли могли слишком сильно поглощать и не отпускать. Чимин выплыл из пространственных рассуждений, обращая внимание, что и профессор Адамс, и остальные студенты смотрят на него. В любой другой день парень умело пользовался вниманием и всеми силами желал быть центром публики, всё ещё прибывая на пьедестале успеваемости в классе. К нему прислушивались и призрачно уважали. Но сегодня он едва ли мог выдать какую-то осмысленную идею. — Я, к сожалению, мало что смыслю в современной литературе, — проглотив неудобство, произнёс парень. — Почему мы не можем прочитать что-то проверенное временем? Любую классику? Что-то, например, из сочинений Байрона. Или мы всегда можем перечитать Шелли. — Твоя привязанность к классике похвальна. Только во взгляде Адамса читалось вполне ясное «но». Которое он, обладая статусом преподавателя, высказывать не собирался. На этот кабинет распространялось вполне понятное правило: «Каждый волен читать что угодно и рассуждать так, как он этого хочет». Профессиональный подход к разным людям — отсутствие подхода. Только свобода. — Ну, если ты не хочешь разбираться в проблемах современных людей через современное творчество, то можешь навсегда повиснуть на романтиках и девятнадцатом веке, — всё сказанное прозвучало с грубой усмешкой, отклоняя всякую заповедь свободного чтения. Чонгук даже сегодня не скупился на слова, влезая туда, куда ему не следовало. Чимин крутанул головой в сторону, находя фигуру парня на другом ряду, приветливо махающую ему раскрытой ладонью. Обычно хватало просто зыркнуть в улыбающиеся глаза достаточно равнодушно для того, чтобы он отцепился. Сейчас было не время для дебатов на сложную пространственную тему. Это был удар в спину, тычок просто ради движения и реакции. «А жив ли так Чимин в своём закрытом зашоренном мирке». — Не знал, что комиксы о «Человеке-пауке» хоть как-то решат мои современные проблемы, Чон, — сквозь шепотки и взгляды сказал Чимин. — Или ты можешь предложить какие-то другие книжонки на занятие? Прочитаем Гарри Поттера? Парень хотел прицепиться хоть к чему-то, и у него это с трудом получилось. Настроение только опускалось к паршивой шкале с каждым насмешливым взглядом в его сторону. Он в то же время не имел ничего против комиксов или волшебных книг. Только время и место их ситуации диковато ему подсказывали, что нечего заострять внимание на литературе настолько несерьёзной, которая может развлечь только ученика младших классов или не очень занятого подростка. Чонгуку же было поистине смешно слушать яростные попытки Чимина оставить последнее слово за собой. Как будто именно этим должен был закончиться их разговор. Без продолжения ещё на несколько десятков реплик, половина из которых были просто взаимными издёвками и ругательствами. — Это всё, что ты знаешь о современной литературе, солнце? Для человека с одними отличными оценками очень слабовато, — Чонгук прошёлся пальцами по волосам, зачёсывая их назад. И наблюдая, как в Чимине медленно загорался яростный огонёк злости. — Просто признай, что тебя волнуют именно оценки! Что дадут, то прочитаю. — Ребята, давайте мы немного успокоимся. Но даже сейчас едва строгий и громкий голос профессора Адамса не был услышан. Потому что класс воспринимал диалог двух парней не меньше, чем очередную битву на словах-шпагах. Хобби у них такое было — наблюдать за каждой стычкой двух умов и гадать, кто же оставит за собой последнюю реплику. Кто-то вёл счёт, сколько раз Чонгук оставил возможность для победы Чимина. Кто-то ставил на то, когда же броня Чимина ослабнет и он взорвётся. — В классике есть всё, что мне необходимо, — Чимин раздражённо закатил глаза, не воспринимая попытку парня прилюдно, даже перед Адамсом, придать сомнению его привязанность к лекциям и самой литературе в целом. — Какой смысл читать переработку старых идей, о которых уже сто раз писали до этого? Что случилось? Любовь как-то поменяла форму? Честь обесценилась? Добро опорочилось? — Своей уверенностью ты только себя ограничиваешь, — Чонгук усмехнулся. — И да, может быть, глобально ничего не изменилось. Но восприятие современного человека не взгляд какого-то интеллигента старых веков в эпоху колониализма. Кроме комиксов есть множество других книжек, стоящих вместе с твоими ненаглядными Байроном и Шелли. Нужно только поинтересоваться. Чимину настолько становилось невыносимо жарко и неудобно, что он прямо сейчас готов был вскочить со стула и уйти домой. Но собственная гордость и буря за окном его останавливали, не желая отдавать Чонгуку последнее слово и право на победу. Сознание Чимина и правда во многих-многих вопросах было ограничено искусственно поставленными рамками. В литературе он был неопытным новичком, которому за год пришлось выгрызать себе возможность говорить и думать. Многое буквально пришлось начинать сначала, формировать новые логические цепочки. А пригретое место заучивающего литературные эпохи вместе с жанрами, классическими проблемами и мотивами зубрилы отдавать не хотелось. На стадии «не сотвори себе кумира» Чимин провалился почти сразу, строя свой взгляд на предмет только через призму взгляда профессора Адамса. И все его высказывания становились основой науки, мироздания и правильного сознания. Став чуть опытнее, парень начал логически подбираться к своему мнению. Но так или иначе в нём чувствовалась толерантность Адамса, его привязка к отдельным авторам и тотальное отсутствие знаний о постмодернистском течении среди книг. Здесь один ноль в пользу Чонгука. Только гордость Чимина не позволит этого признать. — «Пятьдесят оттенков серого» всё ещё не книга. И никак не опишет настоящую эпоху. — Чимин. — Давно ли ты в интеллигенты затесался, а, Чон? Разговоры о каком-то величии здесь со мной разводишь. Бесконечно что-то советуешь, когда я ничего этого у тебя не прошу, — Чимин наклоняется корпусом глубоко вперёд, выдавливая слова без согласования с головой и разумом. Узколобость ума, собственная гордыня, нежелание куда-то передвигаться по ступени развития — далеко не самые основные пороки современной цивилизации. Людям не нужно придумывать велосипед. Не нужно зажигать свет в домах или воображать о бесконечном космическом пространстве. Насколько литература свободна в своём воплощении, настолько она может сковать в рамки и затопить одним единственным мнением. Ничего не оправдает Чимина. Своевольность и желание зацепить — это сугубо человеческое, повисшее на остатках натянутой совести. Нет оправдания ни в грозе, бушевавшей всю ночь, ни в забытом в общежитие зонтике, ни в отсутствии нормально обеда. Ни в глазах, с которых всё быстрее и быстрее сходит привычное озорство и сменяется на смутный блик дискомфорта. — Неужели мы соревнуемся с тем, кто кого переплюнет в образованности? — Чимин на секунду едко усмехается, застывая зрачками на замершем лице другого парня. — Или ты забыл посмотреться сегодня в зеркало? Кто из нас едва ли закончил старшую школу в каком-то богом забытом месте и бежал из Калифорнии куда подальше, лишь бы отмыться от этого. Давай не будем обманывать друг друга. Это была весьма мутная легенда, которая кружила по кампусу ещё несколько лет назад. И никто наверняка не знал, имела ли она хоть какие-то корни правдивости или была до конца выдумкой. В обычное время Чимину было глубоко наплевать на уровень образования хоть кого-то вокруг, кроме него самого. Но как причина надавить. Держите его семеро, иначе он не остановится. Да кому вообще было не всё равно, кто и как закончил школу? И какая разница зачем Чонгуку было ехать через всю Америку, лишь бы попасть в их совершенно непримечательный колледж? Только в этот момент Чимин внутренне загордился, вспоминая такую незначительную отметку в чужой биографии. Может, это всё-таки осадит его соперника с желанием выдать ещё один дельный совет оттуда, где этого не просили. — Разве это было необходимо? Только вместо триумфально-кровавого чувства победы над парнем, Чимина вдруг окатило сверху донизу месивом из мусора и дискомфорта. Чонгук был из тех, кто всегда сам бросал слова, издеваясь и будто донося мысль со своей высокой колокольни. А сейчас он зарделся, молча скидывая вещи с парты в рюкзак и быстрыми шагами выходя из аудитории под такую же гробовую тишину. Никто, даже профессор Адамс, не собирался его останавливать. Всё было и без слов понятно. Чимин задохнулся в ту же секунду, когда на него обратилось больше сотни глаз. Больше слова не лились никаким потоком, а язык набух и перестал двигаться. Может быть, Чимин слишком заигрался с очередным спором, переставая чувствовать черту дозволенного. У них ведь не война, а всего лишь пресловутое соревнование, кто кого переязвит на пути получения высшего балла. Переязвил. Ничего не скажешь. Настолько, что самому стало стыдно. На кучу людей сказать, что человек какой-то не такой из-за слухов о его происхождении. Чимин тут же почувствовал, как лицо заливает жар, тягучей смесью распространяясь по телу. Даже не от разочарованных взглядов студентов вокруг, не от нарочито спокойных глаз Адамса, сколько от порицания самого себя за эту оплошность. Это всё больной язык без костей. И дождь. И недосып. И его внутреннее я, которое нагло боролось за собственную правоту всеми грязными способами.*
Трудно поверить, но Чимина отягощал дискомфорт. Как будто он сделал нечто ужасное по отношению к дорогому человеку и теперь не мог подступиться к нему с правильными словами. В то же время, Чонгук не был ему ни капли близким. Их знакомство заканчивалось ровно на пороге кабинета литературы, вне которого стычки случались очень редко. Не друзья, не партнёры, не знакомые. «Соперники» было слишком громким словом, потому что никто не заключал настоящее пари. Просто студенты, занимающиеся одним и тем же предметом в одном кабинете с одним учителем. Даже это запутанно-скучное определение не подходило. Чонгук был для парня кем-то больше и меньше в своём значении. Такими словами можно описать любого из десятков его одногруппников. Но, наверное, Чимин бы не грыз щёки с внутренней стороны, не выдирал волосы от случайно задумчивости и не вертелся в кровати перед сном, если бы он нагрубил кому-то другому. Хватило простого «прости» и презента, вложенного быстрым движением в руки. Никогда ещё извинения не были такими сложными. Потому что парень был уверен, что своими словами ступил на очень шаткую и неустойчивую территорию, касаться которой вообще не должен был из соображений совести и нахождения в цивилизованном обществе, а не зоопарке. Когда Чимин пришёл в себя от состояния невменяемости, у него исчезли любые пересечения с парнем из расписания. А следующая лекция должна была быть только через несколько дней. И этот факт выгрызал в нём дискомфорт, вину и бушующие нервы вместе взятые. — Не хочешь сходить в Парк развлечений после занятий? Там, вроде бы, появились новые декорации. Вместе с остальным классом, — после пар слышит Чимин от едва знакомой ему девушки, которая редко, но выступала на занятиях. — Нет. Мне нужно делать домашнее задание. И проект. Сбор ради веселья посреди недели казался слегка сомнительным в глазах Чимина. Тем более, ему совсем не хотелось ехать на другой конец города и знакомиться с одногруппниками. Выстраивать хоть какие-то недолговременные связи. Вот если бы там были Джульетта и Сэм, он бы подумал. А так в Парки развлечений не ходили просто с едва знакомыми людьми. Скорее это было весело и смешно, когда вы уже знали друг друга. — Зря вы отказываетесь, Чимин, — вступает в диалог профессор Адамс, собирающий вещи, чтобы вернуться на кафедру. — Книги писались столетиями, а молодость может пройти за считанные дни. Слышать такое от человека, которому едва стукнуло тридцать, было странновато. Но какой-то поэтичности его словам было не занимать. И вспоминалась привычка безоговорочно доверять любым изречениям, которые говорил Адамс. Уже в этот момент идея развлекаться с какими-то девушками и парнями на до рвоты крутящихся аттракционах не казалась настолько сомнительной. — Пойдём, должно быть весело. Даже Чонгук согласился. Последняя реплика полностью ослепила сознание Чимина, и так вымотанного двухчасовой лекцией про культуру постмодерна. Это же его шанс! На природе, где никто не будет скован рамками учебного заведения, он может подойти к Чонгуку и попросить у него прощения. Без всяких стеснений и без догонялок его по коридорам. Очевидно, безумно удобный момент, учитывая факт, что парню нравились всякого рода развлечения. И от бесконечных горок его настроение должно было только улучшиться. А дальше и Чимин сможет сотворить чудо. Поэтому Чимин уже с большей охотой кивнул, соглашаясь на предложение и прося точные координаты места. Ну не хорошее ли решение он придумал! Это же самый что ни на есть судьбоносный шанс исправить своё шаткое положение. А тогда и привычный комфорт вернётся на своё место. И учёба продолжится в нормальном русле. День для прогулки был выбран прекрасный. С мягким не палящим солнцем, с минимум ветра и кучей народа, снующей по парку в разных направлениях. Чимин едва ли мог вспомнить, когда в последний раз он ходил на аттракционы. Это не было чем-то вроде обычного времяпрепровождения, а скорее детским воспоминанием о былых днях. Тогда и смех казался заливистей, и жизнь чуть проще. Первый час они прогуливались по территории парка большой компанией из студентов, осматриваясь вокруг и решая, что они собираются делать. Кто-то спорил насчёт похода в страшную комнату, кому-то хорошей идее казалось пойти на до ужасного тошнотворные горки, которые выбивали из тебя всю спесь и поздний завтрак одним махом. В любом случае, почти каждый наверняка мог найти себе занятие по вкусу. Чимин сторонился особо мозговыносящих развлечений и шёл позади толпы, с научно-исследовательским интересом рассматривая чужую широкую спину. Его действительно никто не обманул. Чонгук пошёл в этот незамысловатый поход вместе с остальным классом и теперь таскался в числе особо активных и шумных ребят. Энергетика вокруг него была какая-то иная. Может быть, Чимин до самого конца тронулся умом, но он ещё никогда не рассматривал парня настолько пристально и внимательно. От того, по какой дорожке Чонгук пойдёт к следующему аттракциону, до сладостей, который тот будет советовать подошедшим к нему девушкам. Чимин не спускал с него глаз на протяжении, кажется, часов двух. И всё с точки зрения того, чтобы подгадать подходящий момент, чтобы извиниться. И результаты такого исследовательского эксперимента поражали на глазах. Теперь парень уже не был похож на фоновый объект жизни Чимина, который был введён исключительно для раздражительного содержания перепалок и пустых диалогов на отвлечённые темы литературы. Он как минимум теперь казался личностью, как максимум огромным открытием. У Чонгука был собственный голос. Он мог много разговаривать, кажется, на совершенно любые темы. Чимин ненароком стал свидетелем беседы о последних новостях из мира NBA, а потом парни резко переключились разговор о машинах, заканчивая вещами, которыми он, будучи таким же жителем Америки, как и они, никогда бы и не поинтересовался. Чонгук действительно был хорошо подкован в вопросах, которые, кажется, не имели между собой никакой связи. И уже здесь в голову Чимина начали закрадываться глубокие сомнения. Чонгук не был похож на необразованного дикого зверя, вроде Калибана, который умотал из далёкой родины, чтобы стереть своё криминальное прошлое. Чем больше Чимин наблюдал, тем больше оказывалось, что всё наоборот. У него были хорошие манеры, как с девушками, так и с парнями. Он знал, как работать глазами, как улыбаться. Как вести себя так, чтобы с ним было приятно разговаривать. Да. Солнечный, как самое яркое побережье Калифорнии. Чимин и раньше замечал то притяжение, которым парень воздействует на людей. Какая реакция была у Джульетты, как Сэм мог задержать взгляд на силуэте больше, чем на пять секунд. Как он сам, пребывая в томной задумчивости на занятии, поворачивал голову вбок, чтобы зависнуть на чужом профиле. Всё это казалось не более чем констатацией факта того, что Чонгук был привлекательным мужчиной. На печаль и стянутый узел в груди для Чимина, Чонгук был не только привлекательным мужчиной. Но и мужчиной, у которого в голове были знания. Ему так понравилась роль призрачного детектива, что Чимин сам не заметил, как постепенно начало вечереть. А он ведь даже не решился прокатиться ни на одном из аттракционов, находя вещи поинтереснее. К ночи парк начали преображать с помощью искусственной подсветки самых разных цветов, заполняя темноту огнями гирлянд. Их большая компания медленным шагом двигалась по направлению к последнему развлечению в отдалённой части парка. Колесо обозрения, кажется, специально пряталось от всех в пучине деревьев и становилось видимым только во время ночных обходов по парку. Чимин затаил дыхание, видя верхушку аттракциона из-за веток. Детский азарт уже закрутился у него в животе, пока разум вёл к месту с медленной рассудительностью. Он уже было подошёл к одногруппникам, которые собирались в одну из открытых кабинок. Уже почти достал нужное количество денег из кошелька, когда блуждающий в огнях взгляд наткнулся на стоящую в отдалении фигуру. И как-то монеты сами упали обратно в карман, губы промолвили искреннее извинение, а ноги понесли его в другую сторону. Прямо к месту, куда открывался самый хороший вид на эту искрящуюся кучу металла. — Громадная штука. На рывком повёрнутую в свою сторону голову, Чимин отвечает лишь отрешённым молчанием. Чонгук лупит на него большими расширившимися глазами, видно пытаясь понять, в какой это момент времени парень здесь оказался. Ведь все остальные их одногруппники уже движутся на пути к вершине аттракциона, а они замерли на земле, будто ничего им и не нужно было. — А что такого? Я боюсь высоты, — прокашливаясь, отвечает Чимин на сильно удивлённый взгляд Чонгука, который тот следом прячет в рассматривании светодиодов по всему периметру колеса. — Боишься высоты трёхэтажного дома? — у Чонгука голос хрипит, кажется, от продолжительного молчания. И больше они не поддерживают зрительный контакт. — Если это не так уж и страшно, чего сам остался стоять на земле? — в голосе сквозит лёгкая нотка подкола. Так, как и формировались все их отношения. Но дальше ничего не следует. Они так и стоят на небольшом расстоянии, молчаливо следя зрачками за движением Колеса обозрения. Чимин воображает у себя в голове часы, которые засекают его силу волю и момент, когда же он всё-таки решится. Только он всё сглатывает и сглатывает, проверяет голос, пытаясь мысленно приготовиться к словам, но всё никак не может. Признать, что ты глупый идиот, иногда правда бывает сложно. А когда перед этим ты ещё и ранил чужие сокровенные чувства, то держаться всё труднее. Особенно, если в твоей культуре извинения никогда не были чем-то серьёзным. Чимин потирает мокрые ладони, следит за почти вернувшимся на место колесом и думает, что пора. Сейчас или никогда. Иначе после он точно не сможет подловить Чонгука в одиночестве. Парень поворачивается к нему, переключая всё своё внимание на чужой профиль, на котором играется свет неона и ночных фонарей. Откашливается. — Я хотел поговорить насчёт того случая, — голос получается ещё более дрожащим, чем Чимин себе это представлял, репетируя речь. — И понимаю, что я никак не должен был касаться такой личной темы. И тем более перед всем классом. И вообще у меня не было повода так себя вести. Мне правда жаль. Поэтому, если можешь, прими мои искренние извинения. Я очень сожалею, что в тот момент мной завладели эмоции, а не разум. Чонгук слушал всю его речь, вышедшую за рамки запланированной и получившеюся одной большой глупой импровизацией, не повернув головы. Если бы Чимин не имел возможности смотреть на него, то никогда бы не подумал, что он вообще здесь есть. Тот и мышцей не повёл, даже никакой мимики на лице не отразилось. Только грудь мерно вздымалась под спокойными вдохами. Но парню эта реакция показалась недостаточной для положительного ответа на его слова извинения. — Я понимаю, что образование и происхождение, это совсем не повод для издёвок, — он продолжает, ещё больше тараторя. — И я не извиняюсь для галочки, а мне правда жаль! И очень некомфортно. Знаю, что у нас неоднозначные отношения. Но лучше уж мы будет бодаться на лекциях по теме занятия, чем молчать с этой дурацкой немой паузой. Чон! Только после этой высокоскоростной болтовни, на лице парня проступают хоть какие-то эмоции. Чонгук сначала морщится, потом прыскает себе под нос и следом начинает громко смеяться. Настолько заразительно-искренне, что Чимин сам не удерживает напряжённое лицо от улыбки, растягивая её вслед за парнем. Минута у них уходит на эмоции, ещё несколько секунд, чтобы Чонгук наконец перевёл взгляд от огней к мерцанию их в глазах парня напротив. — Дай-ка я проясню, — он говорит хрипло, заставляя Чимина смотреть на него во всё внимание. — Тебе неудобно из-за того, что я перестал доставать тебя на занятиях? Поэтому ты здесь вымаливаешь прощение? — Я не вымаливаю, — проговаривает Чимин, насупливаясь словно ребёнок, которого ткнули носом в собственную ошибку. Чонгук ведёт бровью. — Ладно, может только чуть-чуть. И да, мне дискомфортно. Что-то не так. Вокруг что-то не так. Он даже для себя признаётся, что ему некомфортно. Старая привычная рутина пропала на неделю, и уже что-то пошло не так. И всё уже превратилось в маленькую катастрофу, которая не складывалась с внутренним миром Чимина. Оказывается, можно привыкнуть к острым язвительным шуткам в спину или комментариям во время занятия. Это всё, оказывается, было частью жизни. Которую парень не хотел терять. — Извинения приняты, если тебя волнует итог нашего диалога, — Чонгук искристо смеётся, опуская уже более свободный взгляд на Чимина. — Я рад, что ты всё-таки решил спуститься с небес на землю и подойти ко мне. Было довольно утомительно весь день чувствовать взгляд в спину. — Я пытался подгадать удобный момент, чтобы подойти. Вокруг всегда были люди, а это ещё более неловко, чем говорить тебе напрямую. — И что теперь? — задумчиво и почти без лукавства интересуется Чонгук. — Теперь мы на какой стадии отношений? Знакомые, люди, находящиеся в одном кабинете больше, чем три часа в неделю? Или ты хочешь? Настолько в дебри межличностных отношений в их тандеме он не лез. Да и никто никогда не обсуждал подобные рамки, только если люди не вступали в более тесную связь. Но из «никого» пора было стать «кем-то». Получить официальный статус человека, занимающего пространство справа или слева на некоторые часы его жизни. Немножко. — Мы можем сойтись на официальном соперничестве на литературном поприще, — уверенно, не без вздёрнутого носа декларирует Чимин. — Но это так, для баланса Вселенной. Я буду и дальше продолжать учиться и получать отличные оценки. А ты ползти за моей спиной, приговаривая, что ты вообще-то умней. Чонгук снова усмехается, раскалывая лицо на множество мельчайших радостных частичек. И Чимин с трудом, очень неуверенно, сглатывая в себе всю спесь и скверные привычки, может сказать, что это самая удивительно-прекрасная улыбка, которую он видел. С морщинами и слегка потрескавшимися губами. И сразу почему-то становится легче, тревожность сегодняшнего дня улетучивается. Всё возвращается на круги своя и даже больше. — Договорились, солнце. Тогда на следующих дебатах не жди пощады. Моё звание «самого успешного» в классе будет завоёвано. Для счастья оказалось нужным детского содержания спор, такое почти шутливое рукопожатие и взаимные переглядки. Ещё никогда Чимин не возвращался настолько воодушевлённым обратно в общежитие из-за чего-то, кроме профессора Адамса или литературы.*
Он плутает взглядом по классу. По медленно собирающимся в кабинете студентам, которые переговариваются между собой перед занятием. Смотрит на сдвинутые парты для предстоящих дебатов и на бумаги вместе с книгами на столе профессора Адамса. Лучи от весеннего солнца снуют по стенам, залезая яркостью на вещи вокруг и играются в волосах других людей. От чего кажется, что всё вокруг пыльное, тёплое и до боли утомительно-сладкое. Чимин полулежит на парте, щуря глаза, и пребывает почти в умиротворённом спокойствии. Он почти никогда раньше не обращал внимание на магическую сторону этого кабинета. Всегда приятнее было наблюдать за происходящим в большом окне, нежели за его одногруппниками. Но из-за обстоятельств, признаться честно, довольно приятных, ему пришлось познакомиться с большей их частью. Фигуры обрастали личностями, какой-то историей и хотя бы именами. Девочки интересовались последней вышедшей новинкой Нетфликса, парни болтали о чём-то, произошедшем на выходных. В кабинете стоял такой шум, что, вероятно, можно было затыкать уши двумя слоями берушей. Только Чимина почему-то не волновала и капля этого вороха голосов. Была бы возможность, он бы заснул самым крепким сном. Но его взгляд камерой фокусируется на открывшемся затылке Чонгука. Куда упал самый большой луч, прорезавшийся сквозь крону дерева. Парень склонился над заполненными плотными рядами чернил бумагами и методично чёркал, дописывал что-то новое. Его также обходил весь шум происходящего. Только подготовка к предстоящей паре. Никаких лишних движений и лишних взглядов. Чимин следовал влезающим в грудь инстинктам. И не отводил взгляд от парня, потому что казалось, что плёнка его мира снимает только Чонгука. С приглушённой классической мелодией, фоновым шумом и светом. Ему нравилось рассматривать рубашку, с закатанными рукавами, и складки на спине от неаккуратной глажки. Пиджак, который был снят и небрежно валялся на спинке стула. На светлые волосы, спадающие на лоб от резких движений ручкой. И пальцами, которые тут же затыкали их за уши. На беспорядок, хаос, вакханалию. Чувство бесконечного лета, тепла и эмоций. Чонгук серьёзен в своей несерьёзности. Он повелевает образами, миром и движениями, как будто актёр самой главной роли. Не делает для своего пребывания в классе абсолютно ничего, но Чимин почему-то смотрит, не отводя глаз. Магия момента, что удивительно, разрушается из-за пришедшего в класс профессора Адамса. Хотя ещё совсем малое количество времени назад Чимин считал его главным волшебником. Но свет притупляется, музыка проходит и голоса замолкают, потому что приходит время для продуктивности. Парень смаргивает с глаз чувства, выпрямляясь на своём месте, и вспоминает, зачем он вообще здесь появился. Дебаты были почти любимой активностью Чимина, но сегодня он даже не планировал раскрывать рот. Роли были распределены таким образом, что их пари с Чонгуком пока являлось недействительным. Они не стали по разные стороны баррикад, а остались каждый на своей позиции. Оратора и слушателя. Чонгук выходит на трибуну на заявленное ему место, выглядя более чем серьёзно. Так, будто они действительно будут разыгрывать стоящий спор на тему, которая решит судьбу человечества. Он берёт с собой всё те же бумаги, становится с до боли ровной спиной и дожидается отведённого ему времени. Что диковато странно. Когда они начинали разыгрывать театр дебатов с Чимином, Чонгук был больше похож на шута, развлекающего зрителей. Он не подходил к темам настолько серьёзно, парировал на каждое слово издёвкой и шуткой, стараясь задеть интонацией, а не переспорить содержанием. И каждое такое занятие заканчивалось кровавыми боями с взмокшими спинами, отдышкой и попытками перекричать друг друга. Сейчас энергетика была совершенно другая, отличающаяся от прежней на все сто восемьдесят. Или всё дело в разуме самого Чимина? Неужели его плутовской мозг был заточен только на то, чтобы замечать негативное и тревожное развитие событий? Потому что крики всегда ярче спокойных объяснений, а дебаты без концовки усваивались лучше простых доказательств правоты одной стороны. Теперь Чимин очень чётко слышал голос и доводы парня. Потому что сам не перебивал его своими словами и мнением. А ведь он точно также любил лезть куда не следует со своим ненужным и почти необоснованным. Да и всё их общение строилось на том, чтобы влезть туда, куда не просят и надавить на то, что уже воспалено. Неизвестно, кто вообще был катализатором. Непонятно, в какой момент их студенческой жизни всё перевернулось подобным образом. Теперь Чимин задумался, а можно ли было повернуть всё наоборот и начать более по-человечески? Скорее всего, очень вероятно. Они оба не были страшными монстрами, не имели слишком скверные характеры. И, наверняка, как и все обычные люди могли сойтись на какой-то общей теме. Но Чимин не мог припомнить ещё более диковатое по содержанию знакомство и такое же следующее за этим сумасшедшее общение. Разум сам же ему и шептал. А что если. Что если это и есть то самое? Истина, скрытая под ворохом эмоций. У Чонгука мелодичный и поставленный голос, которым он талантливо пользуется там, где этого требует спор. Не слишком хрипло, чтобы не думать о слабости, но и негромко, чтобы не пугать. Он улыбается время от времени, наводя мысли о спокойной беседе, чтобы отвлечь своего оппонента. Но в глазах пылает какое-то неподдельное хищное удовольствие. Доброта — способ заставить потерять бдительность. А потом завалить провокационным вопросом уже без единого намёка на осторожность. — Если моему оппоненту нечего добавить, то я продолжу. Он действует, как прирождённый юрист на поле боя в суде. Только вместо преступников у них знаменитые авторы, а преступления лежат на столах в виде многотомных видов искусства. По Чонгуку видно, что он читал множество статей на тему. И парень не единожды заглядывал в текст самого произведения, указывая на факты жизни героев совсем из разных частей книги. В словах есть и психологический анализ, и критика действий, и хронотоп, и слова автора. Все стороны, которые нужны для подробного и полноценного погружения в тему. Чонгук заканчивает свою речь ровно в тот момент, когда звенит таймер о конце дебатов. Профессор Адамс встаёт со своего места, подходя ближе к двум героям сегодняшнего занятия. Говорит им что-то лично, что Чимин никогда бы не услышал со своего места. Но на лице его безмятежное выражение с маленькой улыбкой, а значит он очень сильно доволен. Доволен тем, что занятие не было сорвано и они уложились в срок без ругани, скандалов и издевательств. — Спасибо Чонгуку, спасибо Мэттью за такую интересную беседу, — мужчина выходит чуть вперёд, складывая руки на груди. — А теперь мы как всегда выслушаем мнение слушателей и узнаем, чьи доводы и идеи оказались наиболее убедительными. Дальше, как всегда это и было на любых дебатах, студенты высказывают слабые и сильные стороны. Рассказывают, кто смог убедить их сильнее и чьего мнения они придерживаются. Чимин немного теряет бдительность на этом моменте, переставая так остро реагировать на любые звуки. Они остаются неважным шумом где-то на периферии органов чувств. Он поднимает глаза только через несколько минут, собираясь осмотреть трибуну со стоящими там студентами. И натыкается на долгий и пронзительный взгляд. Обоюдные гляделки длятся секунду, десять и перерастают в несколько минут. Чонгук не двигается всё то время, которое отводится другим для обсуждения результатов. Ни даже когда солнце прямыми лучами слепит и обжигает ему радужку. У него момент. Вечность. Чимину отвлечься ещё сложнее. Потому что он занимался этим весь день, а теперь его как будто поймали с поличным. И сложно отвести взгляд от глаз, которые набухли шоколадным цветом в дневной яркости и засветились. Это самый длинный зрительный контакт, который он помнит в своей жизни. Самый волшебно наполненный, что даже строчки из самых красивых сонетов Шекспира или Донна ему не подвластны. Момент, где литература отходит на второй план. Где слова не имеют никакого смысла. Где есть только реальность, тянущаяся на дно, полное чувств, ощущений на молекулярном уровне. — Чимин? Чимин! Хочешь поделиться своим мнением? Приходится вернуться туда, откуда его вытащил долгий пронизывающий взгляд. Чимин моргает, переводя взгляд на говорившего профессора Адамса. Видит на его лице участливую улыбку и ожидание хоть какой-то реакции. Парню слегка приходится подумать. Потому что, в отличие от многих студентов, он вообще не занимался анализом того, что говорилось. Секунды уходят на то, чтобы собраться с мыслями и мнением. — Анализ Мэттью интересен. Я часто видел подобное мнение, но, тем не менее, оно является неоспоримым, довольно стабильным в понимании и интерпретации, — вытягивает из себя слова парень, довольно добродушно отвечая одногруппнику. Но никакой искры не было как в подборе самой информации, так и в её презентации. Довольно сухой рассказ, сделанный почти на коленке с помощью двух источников и Интернета. Это можно было прочитать, едва набрав свой запрос. Не было никакого вольнословия, никакого собственного мнения и попыток убедить других. Только попытки отчитаться о проделанной работе. — Что насчёт Чонгука, — Чимин неопределённо пожимает плечами. — Это было одно из самых непопулярных мнений, которое я слышал. Не знаю даже, где он смог откопать все эти доказательства и приведённые доводы. Но я могу сказать, что это было гениально. И я склоняюсь к его стороне. Подготовлено было всё. От информации на непопулярную тему до дикции и игры с мимикой. Он предельно честен. Ещё неделю или две назад Чимин с лёгкостью мог бы сказать, что произошедшее здесь огромного рода бред. Просто из вредности и нежелании высказывать нормальную точку зрения. Но оказалось, что драться с информационным титаном куда интереснее и сложнее, когда ты действительно принимаешь его сторону. И кто знает, как поведёт себя парень, оказавшись на новых дебатах на месте Мэттью. Реакция на его слова оказывается неоднозначной и интересной. Кто-то удивляется, что Чимин вообще встал на сторону Чонгука. Кто-то просто не согласен с его мнением насчёт занятия. Профессор Адамс мягко кивает, улыбаясь на его слова. И парень отчётливо видит, как эта улыбка трансформируется из показательно учительской в личную, когда он отворачивается к своему столу. Что бы это значило, Чимин понятия не имеет. Но факт сам очень обескураживает. Чонгук выглядит удивлённым. И кажется, на его лице это даже не самая большая часть эмоций, которая могла бы быть. Тело сковывает в считанные секунды, и как будто он оказывается стеснённым собственными костями и органами. Что-то мешает ему нормально дышать, хоть парень и старается не подавать виду. Он с видом уверенности облокачивается на трибуну, хотя в груди так болит и ноет, что гипервентиляция уже не кажется шуткой. И всё из-за чего? Из-за похвалы в его адрес. Первой. Невыдуманной и честной. Так, как всегда Чимин говорил абсолютно любые речи. Так, как он теперь обратился к нему. Чонгуку. А виновник торжества тем временем перестаёт думать слишком сильно и глубоко, следуя толпе, и начинает собираться из класса. У него сонно-радостное настроение. Настаёт баланс Вселенной и его эмоций, как будто они наконец нашли согласие. И это он стал смотреть на окружение под другим углом, с другой точки зрения, а не Земля крутанулась несколько раз вокруг своей оси и наоборот. Ему хочется посмотреть, куда же это всё зайдёт. И чем закончится. Но пока-что, чувство весенней теплоты растёт и трансформируется. И совсем не из-за прекрасной погоды за окном.*
Где заканчивается семестр, там и начинается эпоха американских гулянок, вечеринок и хорошего времяпрепровождения. С красными стаканами, бесконечным балаганом и ужасным похмельем на следующее утро. Это время всегда пахнет бесконечным потным душком, каким-то мерзким запахом сигарет и абсолютно сумасшедшим количеством самых разных духов. Студенты носят блёстки, странноватого вида наряды и наконец празднуют сданные или проваленные экзамены. Чимину веселье не чуждо. Он прожил на кампусе достаточно лет, чтобы познать и такого рода развлечения во всех их ярких красках и не менее запоминающихся последствиях. Но с течением времени интерес к подобным мероприятиям всё больше угасал, драйва и эмоций от чего-то нового на очередной пьянке поубавилось и событие полугода превратилось в привычку. Он мог насыщаться неоновыми комнатами с клубами дыма в любое время года через Нетфликс. Поэтому теперь вечеринки стали поводом просто немного изменить будни и повидаться с друзьями. Для Джульетты каждая вечеринка была поводом красиво накраситься и нарядиться. Сэм же просто таскался за ней для безопасности и возможности бесплатно украсть пару кусков пиццы. А Чимин изредка, но выходил развеяться и порвать барабанные перепонки громкой музыкой. Конец весеннего семестра не стал исключением. И как бы Чимин не был уставшим после нескольких бесконечно долгих и скучных экзаменов, он всё-таки решил выйти из своей комнаты и пройти немного до другого корпуса общежития. Чтобы как всегда напороться на краски, огни, бутылки и сумасшедшего вида танцы. Все разбредались на знакомые себе компании. Играли в игры, разговаривали и творили иное сумасшествие, которое сегодня было разрешено. Чимин хоть и пришёл довольно поздно, но смог отхватить себе пару снеков и короткую беседу с Джульеттой и её подругами на какую-то абсолютно умопомрачительную сплетню последних суток. Они посмеялись над этим с Сэмом, пожевали вместе чипсы, и Чимин пустил в ход свой разум и зрение. Ему всегда казалось, что Чонгук любил вечеринки явно больше, чем он сам. И посещал их с завидной регулярностью. Но сейчас сколько бы Чимин не смотрел по сторонам, сколько бы не ходил по коридорам, парня он не обнаружил. Часы уже стремительно тикали в сторону полночи, люди то уходили, то начинали уединяться кто куда, а его литературного однокурсника всё не было. Желание застать и увидеть здесь парня крутилось у Чимина в голове ещё до того, как он пришёл в общежитие. С одной стороны, оно казалось странным и противоречащим. Когда жучок в голове твердил о какой-то тревожности, нелепости и дрожащих нервах. А с другой стороны, ему по-человечески просто хотелось поговорить нормально. Встретиться после последнего занятия по литературе и посмотреть друг на друга без лишних глаз. И понять, что из этого получается. Бренчит ли сердце или в тот день у него просто сломался механизм? Но его предположения уже не оправдались на этапе встречи. Чонгука в толпе студентов Чимин так и не нашёл. Сколько ни щурился в темноте, сколько ни водил взглядом по спинам, разного цвета волосам и одежде, всё это даже каплей не было похоже на нужную. Может, Чонгук под шумок сменил цвет волос, стиль в одежде и сделал пластическую операцию, чтобы он не смог его отыскать. Но это было маловероятно. Когда стрелки на часах в большом коридоре переместились на половину первого, Чимин встал и решил двинуться в путь, прощаясь с жующим Сэмом и Джульеттой, которая была слишком увлечена разговорами. Нужно было начинать с самого простого и малого. Друзей и знакомых. Поэтому парень пошёл к кучке баскетболистов, которые расположились на диване дальше всех и о чём-то громко спорили. — Чонгук-то? — выкрикивает из-за музыки один из парней. — Да он сидит у себя в комнате за книжками. Совсем с ума сошёл со своей литературой и каким-то парнишкой. Информация, что парень сидит в своей комнате, застаёт Чимина врасплох. Неужели он действительно вместо того, чтобы выйти на вечеринку, сидит и что-то зубрит? От Чонгука такого впечатления не складывалось. Казалось, что он черпает все знания просто на ходу, из жизненного опыта и хранит это у себя в голове годами. Учить и зазубривать материал было больше прерогативой Чимина. Он чуть более подробно расспросил баскетболистов, где находится комната Чонгука и со слепой уверенностью двинулся по лестнице на один этаж вверх. Чимин не имел чёткой цели, о чём он хочет поговорить. Не знал, как вообще начать этот разговор. Его просто тянуло неведомой силой и желанием увидеться. Где-то, кроме стен кабинета профессора Адамса. Чимин дошёл до нужной комнаты, смотря долгим взглядом на девяносто седьмой номер комнаты и не решаясь постучать. Его останавливало лишь чувство боязни за то, что он вторгается в чужое, абсолютно неизвестное ему пространство. Чонгук мог давно спать или видеть несколько снов. Кто вообще скребётся в дверь в час ночи? Но несмотря на собственные предубеждения, Чимин всё же стучится в дверь так громко, чтобы было слышно что-то, кроме музыки этажом ниже. Но никакой реакции не наступает ни через десять секунд, ни через минуту. Он всё также остаётся стоять один-одинёшенек посреди пустого коридора с одной тускло горящей лампой. Только вот необъяснимое или на самом деле более чем объяснимое желание увидеть парня в лицо становится сильнее скромности. Превращается в наглость. На свой страх и риск Чимин дёргает за ручку двери, и она поддаётся. Никакого уровня безопасности не оказывается, потому что комната остаётся открытой даже ночью. Сначала парень заглядывает во внутрь, а потом и раскрывает дверь чуть больше, входя в помещение. И Чонгук действительно оказывается там, даже не спящим. Парень сидит за своим столом под небольшим светильником в полной тишине и наушниках. Одна нога закинута на колено, пальцы методично перелистывают страницы какой-то книги. Комната выглядит как отдельный мир, несмотря на то, что вне её играет рэп и звучат крики продолжающейся попойки. Окно широко раскрыто, что делает помещение свежим, наполняя его бодрящим эффектом ночи. А остальная часть комнаты пребывает в аккуратном порядке, и Чимину даже трудно найти хоть одну вещь, которая бы лежала не на своём месте. Чимину не хотелось бы быть настолько жестоким, но ему ничего не остаётся, кроме как подкрасться сзади к парню и положить ему руку на плечо. Он правда надеется, что Чонгук не испугается и рефлекторно его не ударит. — Лиам, очень смешно! Просил же не лезть ко мне сегодня! Чонгук одним резким движением снимает наушники и оборачивается, тут же теряя всю спесь громкого голоса и раздражённой интонации. Зрачки медленно начинают расширяться, а губы приоткрываются в удивлённом «о». — Так ты всё-таки умеешь читать? Занимаешься в угоду вечеринки? Чимин улыбается, вставляя в слова маленькую издёвку за неимением слов, которые он мог бы произнести. Он убирает руку с плеча, немного отходя назад. Чонгук поворачивается на стуле молча и пытается понять, не показалось ли ему присутствие парня в своей комнате. Но Чимин стоит посреди неё из крови и плоти, такой же живой, каким он был на занятиях. — Ч-что ты тут делаешь? — он выдавливает из себя заторможенно и неловко, руками поправляя волосы, которые растрепались от ветра и качаний головой в разные стороны. Чонгук также бегает по комнате взглядом, быстро стараясь высмотреть лежащий где-нибудь мусор или невыброшенные упаковки от еды. — Ты зашёл через дверь? — Нет, через окно. По пожарной трубе прямо на пятый этаж, — Чимин закатывает глаза, уходя к открытому окну, и смотрит вниз. При всём желании и прыти, это никак невозможно. — У тебя было открыто. И я, если что, стучался. Наступает немая пауза, в который каждый пытается осознать своё положение. Чимин садится на широкий подоконник низкого окна и большими рывками вдыхает воздух. После мешанины из запахов на вечеринке простой флёр влажного ночного воздуха и зеленеющих растений кажется богоподобной расслабляющей мелодией. Комната становится отдалённым островом от всего веселья, шума и криков. У Чонгука нет бесконечной очереди из пивных бутылок, вони разлитой водки и мокрых тел по углам. Чонгук же остаётся сидеть на крутящемся стуле. Удивление на его лице уже убавляется, и он смиряется с присутствием парня в своей комнате. Хотя это до странного неловко. Он никогда и представить себе не мог, что Чимин сам заявится к нему в комнату без принуждения и будет вести себя подобным образом. Спокойно, без лишней колкости и нахмуренных бровей. — Что читаешь? — спрашивает Чимин со своего места, потому что обложки книги, как ни посмотри, не видно. — Если ты, конечно, хочешь поделиться. — «Вавилон». Современная проза, — парень поднимает чёрно-белую обложку вверх. — Очень занятно. Чимин рассматривает золотистые буквы на обложке и множество закладок, рвущихся из книги наружу. Их там безумно много. И, наверняка же, Чонгук не клеил всё просто так. Там сокрыты вдумчивые мысли, факты, проблемы, которые можно обсудить с кем угодно. Невероятно, что он действительно посчитал какую-то литературу намного важнее очередной вечеринки. «Молодость может пройти за считанные дни», — говорил профессор Адамс с намёком, что не стоит пренебрегать весельем, друзьями и яркими воспоминаниями. Но Чонгук наплевал на эти слова, оставаясь сегодня ночью в комнате. Молодость всё ещё была повсюду. И дело каждого человека было проводить её так, как захочется. — Так ты читаешь в свободное время? — почти без скрытого интереса спрашивает Чимин. — Хочешь стать умнее меня, пока я развлекаюсь на вечеринке? Так нечестно. Чонгук по-стеснённому усмехается и наклоняет голову, скрывая волосами лёгкий румянец на щеках. Не может поверить в происходящий момент. Из незнакомцев в соперников. Из соперников в играющих в гляделки на занятиях. Из гляделок в сидящих в одном помещении и разговаривающих с глазу на глаз. — Тебе же по душе эрудированные люди. Кто-то вроде Адамса. Ходячие Александрийские библиотеки со всеми знаниями в мире. Неоспоримый факт. Он и сам подозревал это очень давно, признавшись себе только недавно. Ему нужны живые энциклопедии под боком. Да, такие же, как и профессор. С огромным багажом знаний, информации и фактов. Чимин души в этом не чает. Привлекательность не столько во внешнем облике, сколько в уме. В интеллигентности, в привычках. Умении себя преподнести и заворожить людей. В чистой неискусственно-притягательной манипуляции. — В тот раз я обиделся на тебя не просто так. А потому что в твоих словах и этих слухах было много правды, — со всей внезапностью начинает Чонгук. — Я и правда ужасно учился в старшей школе. Но не потому что мы жили в каком-то гетто или мои родители были неблагополучными. Просто мне казалось, что намного веселее постоянно кутить, веселиться и постигать обратную сторону жизни. Чонгук рассказывает, как они с его тогдашними друзьями постоянно прогуливали школу, ночевали в чужих квартирах, пили и курили. Смысла в образовании не видели, потому что на вершине всегда оставались власть имущие. А кому не удавалось родиться обеспеченными, ждала одна единственная участь. Получить диплом и работать на этих людей, не важно какой ты изнутри. Парень хотел после школы бросить всё и уехать совсем далеко со своей сумасшедшей компанией, которой была чужда любовь, доброта и зрелость. Они просто чувствовали себя так, будто распутали клубок взрослой жизни и больше в этом не нуждались. — Но не успел я собрать вещи, как отец взял меня за шиворот и отвёз сюда учиться. Оставив условие, что я буду полностью самостоятельным и вольным делать что вздумается. Только уже сепарировавшись от моих друзей и их влияния. Парень улыбается старым, возможно, не очень приятным и мутным воспоминаниям. Всё, что делается, то к лучшему. Нет на свете ничего, чтобы не учило людей правильному и неправильному. Главное, понять хоть что-то. Даже, когда надежды на спасение и вовсе нет. Бороться нужно до самого конца, когда солнечный свет покажется смыслом жизни, а не иллюзией заточения в несвободе. — Так получилось, что я втянулся. Мне понравилось заниматься чем-то, кроме разрушения самого себя. Наука хорошо воздействовала на мозг. И впервые усталость казалась настолько сладостной, — проговаривает Чонгук, пока наблюдает, как Чимин смотрит на него. — А потом и подтянулись остальные чувства. — После погружения во что-то как будто открываются новые, ранее заблокированные, дорожки, — Чимин кивает, на ментальном уровне прекрасно понимая, о чём ему рассказывает Чонгук. — Да, — усмехается Чонгук. — Когда я увидел тебя впервые на занятиях Адамса, я так и подумал, что ты пускаешь на него слюни. И хорошими оценками пытаешься добиться его внимания в свою сторону. — Много кто так говорил. Но он был моим ментором и проводником в другой мир. Приятно получить одобрение от настолько образованного и эрудированного взрослого, который обладает самыми важными качествами. Пока они находились на совершенно разных ступенях жизненного опыта и чувств, появилось одно, что сплотило их. Литература как источник всех, буквально всех знаний в мире. То, что сможет отвлечь от утомительных будней. То, что может помочь разузнать самое сложное о себе. И выведать чужие мысли. Писатели и сами нередко путались в своих ощущениях, поэтому брались за перо. И получалось отражение своих и чужих проблем, с вполне ясным и не очень ответом. Книги совмещали несовместимое. Творили волшебство обычными буквами и заводили знакомства чужими руками. Пока Чимин и Чонгук думали, что сражаются по разные стороны ограждения, они всегда находились на одном берегу. Берегу, где нуждались в занятии, спасении и всплеске чувств. Ветер гонял волосы Чимина из стороны в сторону, как в ту же секунду на свободную часть подоконника опустился Чонгук. С глазами, в которых отражалось топлёное молоко Луны, и расслабленными пальцами, играющимися с половицами. Они играли в молчанку короткое время не из-за неимения слов, а из желания начать ассоциировать тишину друг с другом. В ней рождалось умиротворение. В ней вспыхивали резкие вспышки тревоги и мысли о конце. — Что тебе больше всего нравится? Чимин раскрывает глаза, удивляясь такому вопросу. Не то чтобы он хоть когда-то задумывался о подобном. Было много приятных вещей, много отвратительных. Но он никогда не делил их и не вносил на пьедестал. Только атмосфера в комнате была настолько интимной, что хотелось подумать. Хотелось сказать что-то тёплое и нежное, что вызывало у него такие чувства. — Природа, хороший зелёный чай и ночные разговоры с глазу на глаз вместо секса, — он начинает улыбаться. — Ну и литература само собой. Чонгук кивает сначала медленно, потом более активно. Видно, как плечи под футболкой расслабляются и вновь напрягаются, натягиваясь под тугой тканью. Он нервничает и опустошает себя до последней капли одновременно. Хочет всё закончить с намёком на продолжение или нет. Просто, чтобы стало легче. Впервые в жизни по-настоящему. — Ты влюблён в литературу. А я в тебя. Так и происходит спонтанное признание, которое Чонгук накапливал в себе месяцами. То, что клубилось в нём огромной бурей, попытками обезоружить и надавить, легло лишь в несколько не таких и объёмных слов. Как будто они говорили про чай, как будто обсуждали очередное сочинение. Больше Чонгук не смотрел в глаза Чимину, а лишь потупил взгляд в те же самые половицы, которые успокаивали своей шершавостью. Чимин же сидел беззвучно, без движений и почти не дышал. Только если немного. Слова «я», «тебя» так вписались в повседневность, что их едва ли можно было отличить от обычных. Но он хорошо разгадывал головоломки и с недавнего времени пребывал в полном душевном балансе. И пока Чимин собирался с хорошими мыслями, Чонгук резво подскочил на ноги. — Кхм, будешь чай? На лучший не претендую, но что-то предложить могу. И он старательно начал притворяться, что всё замечательно. Что электрический чайник и звенящие кружки — это всё, что его волнует. Чонгук методично наливает воды, ставит его нагреваться. И его уши краснеют совсем не от смущения, а от кипятка. И груди органы стучат не от эмоций, а от движений с кружкой. Голова занята не собственными словами, которые звучали набатом, а поиском хорошего вкусного чая из всех остальных упаковок. Только вот Чимину его жесты понятны и лежат на поверхности. И от этого атмосфера небольшой комнатки становится только лучше. Интересней. Так, будто они находятся в загадочных декорациях постановке новой популярной книги. У них есть заданные реплики, подготовленная одежда. И прописанный конец. Который Чимин может взять на себя. — Из какого стихотворения эта строчка? — он с хрипом приподнимается с подоконника и шелестит носками по полу. — Ну, та, что про литературу. И влюблённость. Чонгук озадаченно молчит и поворачивается с горячей кружкой в руках, пока к нему не приближается парень и не облокачивается на тумбочку. Их переглядки теперь приобретают совершенно другой характер. В обоюдном одиночестве не нужно бояться, что кто-то подойдёт. Не нужно маскировать блеск взгляда под солнце, а чувства под страх. Можно рассматривать каждую деталь без зазрения совести. И вдыхать один запах персика из кружки на двоих. — Мы всегда можем обсудить это позже. Почитаем по ролям, напишем эссе с разных точек зрения. Узнаем, кто главные герои. Выясним точный хронотоп и причины написания. Он начинает улыбаться слабо, застенчиво, едва поднимая уголки губ. Потому что для него, для Чонгука такие разговоры в новинку. До этого они разбирали судьбы героев в книжках, их взгляды. Немного накладывали их на себя. Но жар в груди красивыми эпитетами не спутаешь с настоящим пламенем, которое разгорается изнутри. Не тлеет, пылает всё сильнее. С каждым новым вдохом и взглядом. — А сейчас можем? Чонгук совсем медленно и почти тягуче ставит горячую кружку на стол — сейчас не до чая. Выставляет руки по обе стороны от притаившегося Чимина и до невыносимости осторожно тянется ближе. Чимин знает, что тот боится. Как и он сам. От смелого, настойчивого шага их разделяет непростая история знакомства и продолжение отношений. Людям не страшно, только если они ничего не чувствуют. Чимин давится жаром, когда сам целенаправленно тянется к чужим губам и отвечает на поцелуй. И всё дрожит, ноет, а мир уходит из-под ног. Потому что на свете, кажется, нет ничего реальнее, чем настоящий момент. Где есть сжатые на чужих плечах пальцы. И горячие дыхание на двоих. И поясница, крепко прижатая к тумбочке. И бумага с самыми прекрасными стихами горит в их сердцах от осознания. — Так это значит «да»? Не шутка? — Чонгук отстраняется, поправляя волосы и смотрит уже намного более расслабленно. — Я не думал, что ты можешь чувствовать что-то такое по отношению ко мне. Чимин проводит пальцами по щеке, желая чуть дольше остаться хотя бы тактильно в этом моменте. Хотя и осознаёт, что через секунду ничего не убежит. И прошлое уже никогда не вернётся. — «Любовь — над бурей поднятый маяк, не меркнущий во мраке и тумане». Твои слова. Может быть, я подумал над этим чуть глубже, чем раньше. И понял, что в наших отношениях лежит не только вражда. Мне, оказывается, нравится тот шквал эмоций, которые я получаю. Мне нравится чувствовать абсолютно всё. И вспышки тревоги, и гнева, и злости. Безумия, веселья, радости, умиротворения. Улыбку, разрезающую лицо. И брови, сложенные на лбу вместе с морщинами. И мурашки по коже, и холодок по спине, и дрожь в сердце. Весь спектр, доказывающий, что он живой человек. Все чувства, которые направлены на одного и из-за одного человека. Чимин ошибся, когда назвал настоящую любовь спокойной и умиротворяющей. Правильной не бывает. Она у каждого своя, разная, уникальная и под любым оттенком. И никто не ошибался. Шекспир не ошибался, Шелли не ошибался, Бронте не ошибалась. Ни один из великих не ошибался. Всё это мнения. Несогласных может быть великое множество. Только чувствовать — дело каждого. — Позволь мне понять, где ещё я ошибался, будучи человеком без половинки сердца. Чонгуку не хватает стольких слов, чтобы произнести хоть что-то. Обычно разговорчивому, сейчас ему даже тяжело раскрыть рот. Но силы находятся для того, чтобы крепко сжать другого парня в своих объятьях и уложить подбородок на плечо. Показать хотя бы так, что можно всё. Сейчас, потом. Методом проб и ошибок. С налаживаем механизмов, одну шестерёнку за одной. У молодости есть одно большое преимущество — гибкость. Гибкость в словах, действиях. Понимании реальности. Возможности без ограничений понять и высмотреть для себя лужайку поудобней. В будущем они смогут поговорить о многом. Поделиться значимым и разделить мнения. Не без эмоций, не без привычного издевательства. Но искренне и с почитанием друг друга. Чимин — превозмогая взгляды и привычки. Чонгук — охотясь на всё новые и новые факты и доказательства. Никто не обещает им счастливого будущего без проблем, натяжений нервных струн и срывов ненависти. Жизнь — большая и не очень книга. Годы — страницы. Поступки — абзацы. Красивые, давно забытые строчки, которые нельзя стереть из прошлого. Но можно написать вновь. Чимин смеётся, когда Чонгук ворчит ему на ухо и ластится, словно огромный кот. Не перестаёт думать и радоваться тому, с кем находится рядом. Быть такого не может. Или, переживя даже самое сложное знакомство, можно обрести что угодно. И даже больше. — Мы обязательно почитаем по ролям.
