(если взорвётся) чёрное солнце

      Когда Найвс уходит от него насовсем, оставив после себя только память, запечатанную в плодах и коре яблоневого дерева, Вэш понимает, что остался теперь совершенно один. Отныне за плечом у него — никого, совсем никого на целой планете Гансмоук. (Конечно, все эти люди для него — одна большая семья; и всё же терять семью по крови, с которой связывали сто пятьдесят лет, оказывается особенно больно.) Он пытается переварить и принять всё случившееся, но разум слаб, перед таким его разум — по крайней мере, пока что — бессилен. Тогда он вскидывает на плечи походный мешок, сдувает пыль с затемнённых очков и делает то, что получается у него лучше всего — бежит, бежит и бежит, бесконечно бежит по пустыне. Ему устраивают ловушки в салунах и всё так же встречают свинцовыми градами пуль, но он этому даже рад — всё это привычно, это может вернуть его мир к некой точке, что застыла в пространстве дальних славных времён. Он легенда, он даёт «эксклюзивные» интервью репортёрам. На него точит зуб четверть света. Он всё ещё в красном. Он пытается скитаться один. Ему удаётся — чуть-чуть — сдвинуть жизнь в её прежнее русло. Он ставит перед собой масштабные цели: обойти все города, зорко следить за преступностью, помочь как можно большему числу людей и заточенных в новые лампочки плантов. Где-то на полпути между Блэкчёрч и Инэйприлом к нему в голову приходит неспокойная мысль: однажды эти бесконечные пустыни закончатся. Однажды он обойдёт все поселения, искоренит (насколько это вообще выполнимо) преступность, подсобит всем людям, подбодрит всех сестриц… Что тогда ему, бедствию за шестьдесят миллиардов двойных, делать дальше? С этими чувствами он путешествует год, два и двадцать. Позади него, на неприметной дороге, осталось больше двух третей земли. …Вселенная, наверное, всё же благоволит ему, раз сама своевременно предлагает решения его бесконечным тревожным вопросам. (Впрочем, о том, устроит ли его этот ответ, она ни разу его не спросила.) Когда, побродив по пустыне три дня, он делает остановку в одном из прохладных переулков Нью-Джулая — города, построенного на останках трагедии прежнего, — второе солнце поворачивается к Гансмоуку под странным углом, образуя чёрный ореол вокруг первого. Но он не видит этого — он слишком устал. Его глаза второй вечер застилает туман, и это начинает всерьёз беспокоить. Возможно, в разуме помутилось из-за бесконечной жары и беспрестанно далёких походов под солнцем, но он хочет проверить, всё ли в порядке у него теперь с меткостью. Он стреляет по консервной банке, валявшейся здесь же, недалеко в переулке, и это, по-видимому, служит неким триггером космосу. Ему кажется, что чёрное солнце взрывается, окончательно ослепляя его, и он даже успевает попрощаться со своей долгой и, в общем-то, весьма счастливой насыщенной жизнью… …а потом просыпается в незнакомой гостинице, и парнишка на кровати напротив удивлённо глотает очередной кусок пиццы, едва не давясь, когда замечает его. — Хей, я не помню, чтобы ты тут был ещё секунду назад. Я тебя знаю?.. Чёрт, да ты прямо вылитый я! Ну разве что только волосы… Он растерянно моргает в ответ, дезориентированный и беспомощный в этом причудливом мире, и вспоминает вдруг с горечью: Найвс покинул его насовсем. От брата Найвса у него осталась лишь память. Что ж, кажется, терять ему теперь больше нечего. Последним предметом, близким к нему в прошлой жизни, был разве что бьющийся ежешагово в спину потрёпанно-вытянутый походный мешок. Вэш Ураган, его тёзка из этого мира, охотно становится для него проводником на старом-новом (таком же пустынном) Гансмоуке, и впервые после Вульфвуда у Вэша неожиданно появляется друг. Слишком похожий на него самого добродушный парень из соседнего космоса.

***

Что больше всего удивляет его, пришедшего в этот мир из другого, — запах масляной гари, которым пахнут гостиницы. Мир другой, а дух дешёвых ночлежек такой же… Но не это самая странная вещь. Вэш из этого мира — тоже плант, тоже стихийное бедствие, «натворившее дел», но на самом деле во всём случившемся и здесь так же следовало винить его… их брата Найвса. Приходя к такой мысли, он непременно одёргивает себя каждый раз, потому что это неправильно — перевешивать грехи с симметричных весов лишь на одну-единственную хрупкую чашу. Так вот, Вэш — это он, а он — это Вэш, и они абсолютная духовная копия друг друга. С «местным» Вэшем их разнит только цвет волос, количество морщин и улыбка — складок у рта и на лбу у него несколько больше, улыбка — суше и тоньше, а волосы чёрные-чёрные, словно бы из смолы… Оба не видят для себя иного пути, кроме как в искуплении ошибок былого, молитвах за будущее и тихом служении всем. Количество скитающихся в полуденный зной смельчаков неожиданно умножается вдвое. Этот мир ещё меньше отстроен, ещё не восстановил равновесие, как замечает новоприбывший Вэш, и они охотно помогают ему. (А заодно и друг другу; Вэш из этого мира смерть своего брата Найвса, кажется, всё ещё не пережил.) Они сбегают от шерифов и охотников за головами, Армии Федерации Земли по сохранению общественного мира, липких старых пройдох, стремящихся навязать им страховые услуги, а ещё без ног валятся на жёсткие кровати в мотелях, варят кофе у Розы и встречают вместе рассвет. Выбирают сорт чая. Греются в объятьях друг друга. Спрашивают, глядя в потолочную темноту: «А ты помнишь?..» Ехидный голос ненастоящего Найвса иногда всё же звучит у него в голове: бедный Вэши, один в новом мире, и никого-то из старого у тебя больше нет. Тогда он на мгновения жмурит глаза — да покрепче, да чтобы до боли! — и сильнее прижимает к себе этого Вэша, просто чтобы поверить, доказать, убедить: это всё в прошлом, ты больше не можешь влиять на меня. Я не слышу тебя, потому что искупаю грехи, не убегаю от страхов и живу не один в новом мире. И это срабатывает: голос отпускает его, терзая со временем всё реже и реже. А новый мир постепенно приходит к гармонии, и их потребность быть ближе друг к другу растёт. Они делят блюда. Меняются куртками. Они зашивают чёрные дыры в душе. Вэш из прежнего мира впервые пробует пиццу, печёт любимые пончики и угощает ими младшего Вэша. Особенно холодные ночи в песках они привыкают проводить под ворохом спальников, скреплённых замками внизу, в безмятежно мягкой близости друг к другу. И когда в очередном городке их обоих принимают за братьев — старшего с младшим, погодок или, может быть, близнецов, — они только загадочно улыбаются людям, поправляя одинаковые пары очков, синхронно встряхивая рюкзаки за спиной и ничего на это не возражая. И всё же им больше нравится, когда их персонам не уделяют настолько большого внимания. Они любуются звёздами, когда те, ненадолго вернувшись на небо, походят мерцанием на огоньки сигарет. Они рассекают пустыни на байке, который пришёлся бы по сердцу Нику — всё равно, из какого мира: настоящего или невозвратимого прошлого. Они хохочут, когда один из них с громким «ой!» отпускает педаль и надолго теряет контроль над управлением. Они так и не выучились нормально водить — Ник, Мэрил и Милли из обоих миров, узнав, нехило надавали бы обоим за это. Но когда кто-то из них падает в жгучий песок, ему обязательно протянут верную руку. Им есть с кем снова бродить по песку, и на этот раз дело выгорит — жизнь плантов длинна и богата на чувства. Они клеят пластыри на ссадины и плёвые раны от пуль, в перерывах меж бегствами помогая воскрешать поселения. Чёрное солнце Джулая исказило и выжгло в их жизнях многое, но не смогло отнять главное: мир да любовь. Они вновь садятся на байк, направляясь к молодым городам, и знают, что искренне веруют в это.