Поцелуи на ладошках

      — Почему со мной так жестко обходятся? — жалобно спросил всевышнего Хёнджин и откусил лимонное печенье, обиженно дуя налитые губы в крошках.       Сынмин тоже задумался, почему с ним так жестоки, ведь выслушивать нытьё Хёнджина то ещё наказание. Ну, не то чтобы нытьё, скорее это звучит как детская обида или каприз, но не каждый такое выдержит — тут только закалка времени и опыта поможет.       Хван с детства был таким: эмоциональным, чувствительным и драматичным любителем похныкать. Но это далеко не все качества, которыми парня наделила мать-природа. Хёнджин своеобразен и искусен; в один день он утончён и загадочен в объёмном свитере и книгами по рисованию под мышкой, а на другой холодный король гранжа в чёрном банлоне и массивных ботинках. От такого разнообразия и непредсказуемости стиля и характера все девчонки универа писались кипятком от красавца второкурсника с художественного направления — для своих просто Хван Хёнджин.       И, казалось, всё идеально, но… нет. Ни одна из девушек, вступающая в отношения с Хёнджином, надолго не задерживалась и бросала юношу, разбивая хрупкое сердце.       Если углубляться, почему так происходило, то ответ окажется удивительно очевидным: девушки ожидали другого. Они думали, что Хёнджин холоден, дерзок и страстен, но по факту оказался занудой. Исключительно по их мнению, конечно.       Хван весьма предан своему увлечению и будущей работе — рисование, поэтому эта тема часто мелькала при разговоре с ним. Во время прогулок он мог в рандомный момент остановиться и просто рассматривать момент жизни, который ему понравился, сфотографировать и продолжить идти, распинаясь, какими кистями будет писать ту или иную деталь. Или часами восхищаться новой, никогда не встречающиеся фирмой, что делает невероятную бумагу для рисования акварелью, или хвастаться новыми маркерами, не оставляющие следы при наслаивании. И если первое время пассии считали это романтичным и ожидали от Хёнджина свои портреты, то со временем они скучали и еле сдерживалось, чтобы не уснуть, а через какое-то время вовсе бросали несчастного художника.       Вот и очередная такая дама повстречалась с Хёнджином и рассталась спустя три месяца отношений.       — Мы слишком разные, — с набитым печеньем ртом повторил фразу бывшей Хван. — Я думала, ты как Эдвард Кален из «Сумерек».        Сынмин открыто усмехнулся.       — Прости, Джинни, ты конечно выглядишь как лев, но на деле ты глупая овечка.       Хёнджин обиженно хлопнул Кима по плечу, вызывая смех и широкую улыбку у младшего.       — У меня горе, а ты шутишь тут. Никакого сострадания к другу!       Возможно, Сынмин бы попытался как-то поддержать Хёнджина, хотя бы по плечу похлопать, но не хотел. Они проходили через это уже много раз, но Хван всё равно продолжал наступать на те же грабли, не помня боли от прошло удара по неоднократно склеенному сердцу. Уже все стандартные фразы по типу: «Бро, у тебя таких будет ещё много. Жизнь не заканчивается на одной девушке», — закончились, а выдумывать новое не хватало фантазии и желания. Честно говоря, Ким хотел послать друга нахуй и сказать, что тот глуп и наивен как ребенок, но сам прекрасно знал, что никогда этого не сделает. На то было две причины. Первая: Хёнджин воспримет всё близко к сердцу и обидится. А вторая: Сынмин слишком сильно любит этого придурка, чтобы быть таким жестоким.       Прям реально любит. Пиздец любит.       Сынмин понял это ещё в конце старшей школы, когда Хёнджину впервые разбили сердце. Он искренне не понимал, что той девушке не понравилось в его лучшем друге, ведь Хван идеален: внимательный, милый, но пиздец слепой во время влюбленности. Впрочем, в обычные дни он тоже в глаза долбится.       Тогда Сынмин несколько часов рассказывал Джинни о его великолепии и невероятности, лишь бы Хёнджину стало хоть немного лучше. И стало, но только старшему, поскольку Ким резко переосмыслил все свои высказанные слова и осознал важную вещь: он по уши в дерьме, потому что влюбился в друга детства. В друга, ноги которого торчали из куста любимых маминых гортензий перед забором дома, пока маленький Хван хныкал и пытался встать. Так случилась их встреча — под летним жарким солнцем, на ступенях крыльца и с заживляющими поцелуями на ладошках, чтобы шестилетнему мальчишке было не так больно. Поцелуи убирают боль и физическую, и душевную.       Жаль, тупость не устраняют.       Сынмин наигранно потёр место ушиба, изображая адскую боль.       — А что я ещё должен, по-твоему, сказать? Прости меня, но твои расставания происходят настолько часто, что мой словарный запас начал заканчиваться.       — Ты хочешь сказать, что я шлюха?! — Хёнджин округлил глаза и надул губы, не правильно понимая слова друга.       Кто-нибудь, ударьте эту королеву драмы, иначе Сынмин придушит его и застрелится сам.       Ким вздыхает и щипает себя за переносицу, думая, как ему мог понравиться такой дебил, как Хван Хёнджин — купидон был косым, не иначе. Он пододвигает свой стул к Джинни и притягивает надутого друга к себе, заключая в крепкие объятия. Его ладони лежат на пояснице и шее, мягко поглаживая кончиками пальцами, чтобы поддержать и извиниться.       — Я не это имел в виду, Джинни, — тихо заговорил Сынмин и его рука с шеи переместилась к затылку, играясь с маленькими кружочками кудрей. — Просто… я столько раз уже говорил, что ты потрясающий, что сбился со счёту. Если твои бывшие не способны этого увидеть, то это только их проблема, потому что ты совершенство, Джинни. Они не достойны тебя.       Слова шли от самого сердца и были искренними. Сынмин всегда старался быть честным перед Хёнджином, потому действительно видел его таким — интересным, заботливым, безупречным. Он не понимал, почему другие считали его занудой, хотя сам тайно так порой называл друга. Но на самом деле ему правда нравилось, как Хван рассказывал о разных стилях рисования, материалах и любимых художниках. В такие моменты Сынмин восхищался им и скрывал зевоту, потому что спокойный и мягкий голос Хёнджина убаюкивал не хуже скучных лекций по мировой истории.       Хёнджин чуть отсранил Сынмина, держа его за плечи, и состроил умилённое лицо, его глаза сияли от поддержки друга.       — Сынмин-а, ты самый лучший друг во всей вселенной! Лучше нельзя желать.       Сынмин мягко улыбнулся и кивнул, скрывая боль от этих, вроде бы приятных, но тошнотворных слов. Вероятно, в глазах Хёнджина, Ким навсегда останется во френдзоне…

***

      В кафетерии, как и всегда, полно голодных студентов на время самой большой перемены. Сынмина только отпустили с пары по программированию, но огромная очередь болтающих и голодных людей даже не напугала его, ведь он прекрасно знал, что ему уже взяли еду.       — А вот и наш создатель презентаций, — Минхо первый заметил приближающегося Сынмина и не сдержался от комментария. — Или ты сегодня решил осчастливить хёна и взломал вайфай универа?       — Заткнись, Минхо. — Ким сел рядом с Хёнджином и взял с его подноса вторую тарелку с рисом и курицей в соусе и кимчи. — Зачем тебе вообще вайфай? У тебя интернета на телефоне нет?       — Есть, но в этой дыре нихера не ловит!       С этим было сложно поспорить, поскольку кафетерий находился на цокольном этаже и здесь, как уже было сказано, нихера не ловит. Но что самое грустное такая: проблема была распространена почти на весь университет.       Минхо пристально смотрел на экран своего телефона с открытым чатом и не отрывал взгляда от кружочка загрузки. Все остальные уставились на старшего и переглядывались между собой, пытаясь понять, от кого Минхо так усердно ждет ответа.       — Э, Минхо-хён. — первокурсник Чонин, который не так давно появился в их компании, нарушил тишину. — Что ты делаешь?       — Ожидаю чудо.       — Мы это поняли, но что именно? — Хёнджин отложил палочки и нахмурился.       Минхо резко шикнул и выставил указательный палец перед лицом Хвана. Палочек сети стало на одну, а затем и на две больше, и телефон завибрировал от новых сообщений.       — Явление Христа народу! Ты поймал Интернет! — Чанбин аж выронил свой стаканчик с остатками кофе и обрызгал любимый свитер Хёнджина.       — Чанбин! — Хван брезгливо сморщился и оттянул молочный свитер, на котором теперь было небольшое пятно кофе.       Сынмин тяжело вздохнул, печально отодвигая обед, и достал салфетки из рюкзака. Он мягко убрал руки Джинни и приложил салфетку, чтобы впитать остатки кофе и более-менее стереть пятно.       Джисон стукнул кулаком по столу и убийственно взглянул на Кима из-под бровей.       — А когда я попросил у тебя салфетки, ты сказал, что они закончились!       — Они правда закончились, это новые, — Сынмин пожал плечами и незаметно ухмыльнулся. Он бы никогда не признался, что хранил упаковку влажных спасателей только для Хвана, ибо тот неловкая и неуклюжая катастрофа на длинных ногах.       На непозволительно красивых длинных ногах.       Хан раздраженно фыркнул, откинув челку назад, и ещё долго сверлил взглядом Сынмина, создавая шум от трубочки и остатков кофеина со смесью сиропов.       — Чан зовёт нас на вечеринку в эту субботу, — сообщил Минхо, и за столом раздалось гул радости и нетерпения.       От предстоящей вечеринки были возбуждены все, кроме Сынмина и Чонина. И если с первокурсником всё понятно — тот просто не знал, как реагировать, поскольку не знаком с Бан Чаном лично и слышал о нём только по рассказам друзей, которые постоянно говорили, какой Крис ахуенный, — и это правда, — то с Кимом дела обстояли сложнее.       Сынмин не то, чтобы не любил вечеринки, скорее просто не понимал их прикола. Ну пришёл ты к кому-то на хату, ну выпил, ну потанцевал, но в чём смысл? Нюхать пот и духоту тесного помещения, глохнуть от музыки и сдерживать рвотный рефлекс от сосущихся студентов по углам? Нет, спасибо, Сынмин лучше дома с родителями глупую дораму с федерального канала посмотрит, чем переживет это.       — Я пас, — недопрограммист откинулся на спинку стула и сложил руки перед собой.       Парни запротестовали.       — Да ладно, Сынмин…       — Хорош быть занудой!       — Минни, ну пожалуйста.       Последнее прозвучало знакомо жалобно и по-детски требовательно, что шанс передумать вырос на тридцать процентов. Оставшиеся семьдесят автоматически прибавились по одной ясной причине — слова были сказаны Хван Хёнджином. Сынмину сложно отказать ему, особенно, когда старший такой очаровательный с надутой нижней губой и сверкающими мольбой кофейными глазами.       — Ладно, но только в этот раз, — Ким притворно бесится, и все присутствующие это видят. Хёнджин радостно пищит и обнимает Сынмина за шею.       — Ты всегда так делаешь, Сынмин, — Феликс наклонил голову и чуть нахмурил светлые брови. — Но стоит Хёнджину только рот открыть, ты тут же передумываешь.       — Неправда, — возразил Сынмин.       — Да ни хера подобного, Ким! — Джисон снова ударил несчастный стол кулаком. — Ты всегда ходишь за Хёнджином хвостиком и потакаешь ему. Скажите честно, вы двое встречаетесь?       За столом повисла тишина. Все, в том числе и Сынмин, уставились на Хана, глазами говоря: «Чувак, ты вырыл себе могилу», — а сжатая челюсть Кима и свирепый прищур советовали писать завещание, ибо это последние секунды короткой жизни Джисона. Но напряжение развеял звонкий смех Хёнджин, который, впрочем как и всегда, ничего не понял и не увидел.       — Очень смешно, Ханни, — Хван вытер слезу с уголка глаза. — Мы с Сынмином друзья детства, поэтому он так заботится обо мне. Мы друзья и всегда ими будем.       Парни еле сдерживались, чтобы не сделать руко-лицо и не отматерить Хвана, тыча его носом в Сынмина и говоря, какой он слепошарый дебил. Кажется, весь универ видел любовь Сынмина, но не Хёнджин.       И все видели боль в его глазах…       Сынмин натянуто улыбнулся и кивнул, тут же опуская взгляд в тарелку с обедом, который расхотелось доедать. С каждым днём «дружба» душила сильней и безжалостней, а Хёнджин, сам того не замечая, делал всё больше трещин на сердце Кима.

***

      Биты музыки бились о стены загородного дома, где собралась толпа студентов и не только. Воздух пропитан алкоголем и сладкими одноразками и кружил голову не хуже, чем танцы в гостиной. Хёнджин вышел из какофонии всего этого и сел на ступеньку веранды на заднем дворе дома Чана. Красный стаканчик с смесью колы с виски одиноко стоял рядом с пьяным хозяином.       Небо загородного посёлка светилось от фонарей звёзд, а ночной воздух сильно холодил разгоряченную кожу после жаркого помещения и не одной порции виски с колой. Хёнджин вдохнул свежий воздух, набирая полные лёгкие, и выдохнул пар с мягкой улыбкой — художник вдруг понял, почему Чан решил свалить из каменных джунглей в тишь и спокойствие. Затуманенный алкоголем разум всё ещё плохо соображал, но улица помогла хоть немного придти в чувства и понять две вещи: виски с колой и льдом ахуенно, а бухать из-за расставания отстой.       В какой-то степени, можно сказать, что Хван смирился с тем, что его бросали спустя два-три месяца держания за ручки и невесомых поцелуев, но осадок в виде глубокой депрессии, пониженной самооценки и разбитого сердца делал больнее, чем удар по яйцам — хотя Хёнджин точно не мог это сказать, поскольку его драгоценные места никто не трогал. Каждый раз он проходил через одни и те же действия: пострадать на кровати у себя дома, пострадать дома у Сынмина и на плече младшего и смириться с концом очередных неудачных отношений. Но в этот раз смириться вообще не получалось.       Потому что обидно!       Хёнджин обладатель прекрасной внешности — друзья даже называли его секс-бомбой массового поражения, — умён, начитан и просто общительный. Неужели этого недостаточно, чтобы тебя полюбили!?       Хван всегда мечтал о красивых отношениях, бесконечных разговорах и искрах любви в глазах напротив. Он старался быть идеальным, делать комплименты, уделять время, замечать любые мелочи — он делал всё, что сам желал получить взамен. Но ответом всегда был разочарованный вздох и субтитры на лбу: «я ждала большего»       Пухлые губы, блестящие от сладкой газировки, обиженно и зло скривились, и сжатый до тянущей боли кулак стукнул по ступени, опрокидывая стаканчик с алкоголем.       — Чёрт! — Хёнджин соскочил с места, чтобы не замарать синие джинсы, и потёр ребро ладони, морщась от боли. — Ну за что?..       Парень дул на покрасневшее место, когда услышал тихое хихиканье позади себя. Первой мыслью было то, что кто-то увидел развернувшуюся сценку драмы и начал дико угорать с этого, но при этом не спалить своего присутствия, но всё оказалось намного хуже. Хуже только для Хёнджина.       В глубине заднего двора дома расположились скрипучие качели, способные поместить на себе несколько человек. На данный момент на них сидели парень и девушка и смотрели друг на друга, дурачась и смеясь неясно почему, а затем они поцеловались — мягко, нежно, без лишних движений и страстей. И вроде обычный момент для парочки, которая решила уединиться и побыть только вдвоём на громкой студенческой вечеринке. Но для Хван Хёнджина это стало последней каплей…       Хёнджин вернулся обратно в душный и громкий дом, но не обращал внимания ни на что, даже на сизый сладкий дым однаразок, хотя всегда орал на таких людей и слал их нахуй — каким надо быть придурком, чтобы прямо в лицо выдыхать. Он бродил по первому этажу среди толпы и искал одного конкретного человека, который всегда слушал и помогал успокоиться, всегда поддерживал и был рядом.       — Сынмин! — музыка и крики студентов очень громкие, докричаться не получится при всём желании, но Хёнджин слишком пьян, чтобы осознать такую простую вещь. — Сынмин!!!       Художник бегал расширенными глазами по чужим пьяным и неинтересным лицам присутствующих до тех пор, пока не заметил на диване знакомую фигуру с лёгкой пьяной улыбкой на мягко очерченных линиях лица. Хёнджин криво-косо, но быстро дошёл до Сынмина, что последний заметил сразу же.       — Хён, всё нормально? — вопрос друга слышится сквозь вату из-за шума. — Что-то случилось?       Хёнджин завис, уставившись на младшего, и задышал чаще.       То ли от духоты вечеринки, то ли повышенного градуса в венах, или вовсе от нахмуренных густых бровей Сынмина и пьяной искры в сочетании с беспокойством на дне глаз какао-бобового цвета, но Хёнджин не мог понять, что только что произошло. Склеенное сердце приятно закололо и забилось чуть быстрее, словно расцвело после долгой зимы — знакомое чувство, приятное, но обжигающее. Хван встряхнул голову, взял Сынмина за руку, проигнорировав его вопросы, и повёл в сторону лестницы на второй этаж, куда Чан запретил ходить абсолютно всем, в том числе и друзьям — вероятно, он боялся, что кто-нибудь потрахается в его комнате.       Второй этаж погружён в темноту, даже светильники не были включены, а единственное окно в конце коридора зашторено и еле пропускало свет с улицы. Хёнджин остановился и положил руки на плечи Сынмина, поднял жалкий и печальный взгляд и поджал губы.       — Хёнджин, ты чего? — привыкшие к темноте глаза сумели увидеть вновь нахмурившиеся брови Кима. — Джинни?       Налитые губы скривились от зависти и боли и с них сорвался всхлип, пока длинные пальцы сжимали широкие плечи до побелевших костяшек.       — Почему... — голос Хёнджина надломился и звучал тихо, едва громче шёпота, — почему они могут целоваться на качеле, дурачиться, любить, а я нет?.. Это же не честно…       Хвану правда было обидно из-за несправедливость жизни. Он хотел любви, жаждал её получить и отдавать свою, но никто его не понимал, не хотел видеть искренности и верности. Чем он хуже остальных?       Большие ладони Сынмина знакомо обхватили щёки Хёнджина и большие пальцы погладили выраженные и горячие от алкоголя скулы.       — Потому что ты ещё не нашёл того, кто бы делал это с тобой, Джинни, — программист говорил нежно, но твёрдость мысли ощущалась отчётливо. — Того, кто бы заботился о тебе, того, кто бы поддержал и не оттолкнул. Ты пока не встретил этого человека.       — Ты решил себя описать, да? — Хёнджин усмехнулся, но резко замолчал, осознав важную вещь. Сынмин описал себя, описал то, что давно искал Хёнджин.       Ким всю их дружбу заботился о Хёнджине, помогал, о чём бы старший не попросил, успокаивал, каждый раз подбирая новые слова, и просто был рядом. Всегда был рядом. Хвану хотелось смеяться и плакать от своей тупости, ведь он никогда раньше не задумывался, что его лучший друг мог быть его половинкой, его парнем, его любовью.       Сердце билось слишком быстро, пока художник думал пропитанным виски-колой мозгом и решал, что делать.       А делать хотелось многое.       Осмотрев своего друга с ног до головы, Хёнджин сделал два шага вперёд и упёр растерявшегося Сынмина в стену. Он фокусировал взгляд на лице, знакомом до каждой родинки или шрамика после пубертата, и приблизил своё ближе, а затем ещё. Липкие губы сами прижались к чужим, мягко и несмело, оценивая реакцию. Хван почувствовал, как тело Сынмина напряглось, а с губ сорвался кроткий и ошеломленный вздох.       — Не понравилось?.. — Хёнджин чуть отстранился, чтобы видеть лицо Сынмина полностью. Программист несколько секунд неуверенно и напуганно-блестяще смотрел на друга, но шлифовка в виде двух отвёрток дала своё действие, и Ким притянул парня к себе, прилипая в неумелом поцелуе.       Настала очередь удивляться Хвана, но он быстро вошёл во вкус и закрыл глаза. Пухлые губы мягко посасывали другие, медленно уча, как нужно целоваться. И Сынмин постепенно, но верно понимал, как двигать головой, приоткрывать губы, сплетать языки и тихо стонать. Хёнджин улыбался, пока его ладони скользили по мягкой ткани черной футболки, желая задрать её и прикоснуться к тёплой коже друга.       Друга, которого буквально хочется сожрать.       — Боже, Минни… — голос Хвана охрип. — Если бы я знал, что у тебя такие губы, то поцеловал тебя давно…       Хёнджин не мог остановиться, даже не пытался прекратить это безумие — сладко-апельсиновое безумие. Губы Сынмина мягкие, зубы ровные, а язык податливый и неугомонный, как у самого Джина, который продолжал изучать внутренность рта лучшего друга. Но разорвать поцелуй всё же пришлось, чтобы посмотреть на покрасневшие щёки, затуманенные алкоголем и страстью глаза и припухшие розовые губы.       Такое произведение искусства, как Ким Сынмин, должно стоять в галереях под стеклом.       Хёнджин снова обхватил лицо Сынмина и приблизил к себе. Программист действительно произведение искусства с ровной линией челюсти, носом с горбинкой и мягкой остротой скул — Ким ошибся с выбором профессии, программисты не могут быть такими красивыми. И почему Хван не замечал этого раньше? Он же художник, человек искусства, но не заметил уникальности друга детства, что почти всю жизнь был рядом и держал за руку, мягко целуя ладошку.       — Сынмин… кажется, я тебя люблю… — Хёнджин говорил тихо и неуверенно, потому что не совсем понимал, зачем это сказал.       Но склеенное сердце так быстро забилось, а тепло приятно обожгло рёрба, что захотелось сказать это снова.       — Нет, не кажется… — художник быстро и нежно чмокнул зацелованные губы Сынмина и прижался лбом к чужому, закрыв глаза.       Сынмин смотрел на Хёнджина большими глазами и положил ладони поверх рук друга — а друга ли? — и расплылся в довольной и кривой улыбке.       — Я… я тоже люблю тебя, Джинни! Давно люблю. — Признался Ким, сияя глазами. Реакция Хёнджина не заставила себя ждать, и они снова поцеловались.       Разговоров больше не было, только мягкие или влажные поцелуи и руки на плечах и спине. Они спустились вниз счастливые и пьяные от любви, танцевали и веселились назло, зависть и недоумение всем до тех пор, пока Хёнджин на уснул на плече Сынмин с наполовину не допитым виски с колой…

***

      Обычно на следующий день после вечеринки Сынмину требовался дополнительный выходной, ибо после танцев, алкоголя и перетоптанных всеми, кому не лень, ногами жутко болело и ныло тело. Но это утро стало приятным исключением, хотя все симптомы усталости сохранились.       Сынмин стоял перед плитой и согревал куриный суп для себя и Хёнджина, который всё ещё дрых на диване в гостиной. Когда Хван отрубился на диване, бубня неразборчивый бред, Сынмин попросил Чана — единственного трезвого человека на весь дом — вызвать такси и помочь донести пьяного художника до машины. Пока они ехали, Ким позвонил и разбудил родителей, которые с пониманием встретили студентов после вечеринки. Отец донёс Хёнджина и усадил на низкую полку в прихожей, чтобы программист чуть заторможенно из-за градуса в крови разувал друга. Мама Сынмина постелила диван в гостиной и подготовила графин с водой и аспирин, чтобы дети не загнулись где-нибудь от сушняка и головной боли.       Сынмин отключил конфорку; первый этаж пропах варенной курицей и домашней лапшой, приготовленный мамой Кима. Он налил пару поварешек в тарелку и положил в неё ложку, после чего медленно и осторожно направился в сторону дивана, на котором всё ещё дрых художник. Хёнджин растянулся по всему пространству мягкой постели, раскинув руки и ноги звёздочкой, и приоткрыл рот от крепкого сна. Сынмин умилился этому зрелищу, хотя запах алкоголя из рта друга оставлял желать лучшего.       — Хёнджин-а, — Ким, поставив суп на кофейный столик, сел на край дивана и затормошил старшего за плечо, — пора вставать.       Юноша наклонился прямо над ухом Хёнджина и еле касаясь кожи оставил робкий поцелуй на хрящике. Щёки тут же порозовели, а уголки губ приподнялись от воспоминания сегодняшней ночи — Хёнджин и поцелуи, поцелуи и Хёнджин. Сынмин никогда не думал, только представлял и мечтал, что Хёнджин, его тугодумный друг, сам захочет поцеловаться. Да, они были под градусом, но Ким придерживался мнения, что люди становятся честными только когда пьяны.       Кстати поверил он в это сегодня ночью.       Хёнджин открыл глаза через несколько долгих секунд и нахмурился, явно чувствовув головную боль. Он приподнялся на локтях, сел и мягко растирал виски.       — Бля… — простонал Хёнджин, скривив лицо. Сынмин любезно подал другу стакан с водой, который осушили за две секунды. — Я больше никогда не буду пить, честно… ничего не помню…       Едва заметная улыбка медленно исчезла с лица программиста, а стук сердца запульсировал в ушах.       — Как… не помнишь?..       Грудная клетка сжалась в тиски, нарушая ровное дыхание, а сердце закололо и забилось быстрее, словно его проткнули рёбра, но не давали умереть от боли и страданий, мучая и издеваясь. Интересно, Хёнджин ощущал то же самое, когда его бросали? Если да, то Сынмин наконец понял, почему его друг так убивался. Потому что реально больно… До такой степени, что хотелось вытащить сердце, положить в мешок и кинуть на него гирю или шар для боулинга, чтобы больше не убиваться по Хван Хёнджину.       Несколько раз моргнув, Сынмин поставил чашку на столик и встал.       — Ты ешь и… уходи, — слова звучали резко и тихо. — Мне звонила мама и сказала, что твои ждут тебя дома… Захлопнешь дверь, когда собирёшься.       Вопросы Хёнджина превратились в отдалённый, неинтересный шум, а путь до комнаты прошёл в тумане. Сынмин тихо закрыл дверь комнаты и лёг на кровать, свернувшись в клубок.       Лучше бы Хван, твою мать, Хёнджин оставил его во френдзоне навсегда, а не целовал своими пухлыми губами, вызывающие привыкание и боль…

***

      Уже третий день беспрерывно шёл снег, накрывая весь город тонким белым одеялом. На обеденном перерыве многие студенты вышли на улицу, чтобы полюбоваться красотой начала зимы и закопать друг друга в снегу вовремя игры в снежки.       — Скоро всё будут украшать, строить горки и заливать катки, — Феликс расплылся в мечтательной улыбке. — А там ещё немного и Рождество!       — Ага, ещё немного и начнётся сессия, — хмуро напомнил Минхо, делая затяжку. — Потом написание диплома, практика, защита диплома и взрослая жизнь… Отстой.       Чонин не сдержал нервного смешка и наклонился к Чанбину.       — Я тоже таким буду на последнем году учёбы, хён?       — Поверь мне, малыш, ты будешь таким уже после первой сессии, — честно ответил Со и похлопал первогокурсника по плечу. — И с каждым годом будет только хуже.       Все засмеялись, когда Чонин сморщился и поддержал Минхо в том, что студенчество отстой. Один Хёнджин сидел тихо и не вливался в разговор.       После вечеринки он постоянно такой.       Хван был где-то глубоко в себе, никого не слышал и отзывался, когда его начинали тормошить. Некоторые даже заметили, что главный модник универа третий день ходит в одном и том же свитере, хотя никогда такого не допускал. Друзей беспокоили перемены в Хёнджине, но на все попытки поговорить художник отвечал, что он всего лишь не выспался или чувствовал головную боль. Естественно ему никто не верил.       Кроме того, смущало отсутствие Сынмина, который никогда не отходил от Джина дальше двадцати сантиметров, а теперь постоянно пропадал на парах и даже не выходил на обед.       — Хёнджин, скажи честно, вы с Сынмином поругались? — Джисон положил руку на плечо старшего, чтобы тот точно понял, что обратились к нему.       Хван растерянно перевёл взгляд с ботинок на Джисона и моргнул, обрабатывая вопрос.       — Я… я не знаю, понимаете?.. — парень говорил расстроенно и надламывал брови. — Сынмин просто меня игнорирует! Я ему и писал, и звонил, даже домой к нему ходил, но… он словно не хочет меня видеть…       Хёнджин поджал пухлые губы и откусывал маленькие кусочки края, оставляя болячки. Он правда не понимал, что произошло, что он успел сделать, чтобы так обидеть друга.       — А ты пробовал поймать прямо после пары? — Чанбин сложил руки на груди, чуть хмурясь. — Ну, после последней?       Художник покачал головой и вздохнул.       — Так, хорош навеивать депрессию! — Джисон схватил Хвана за плечи и затормошил его. — Сегодня ты сваливаешь раньше с последней пары и ловишь Сынмина, понял? Пока ты не приведешь его под ручку к нам, из универа не уйдешь!       Хёнджин отнекивался и утверждал, что это бесполезно, но сжатый кулак у лица подействовал моментально. Ходить с фингалом от Хан Джисона и объяснять родителям, за что их сына так разукрасили, — не хотелось. Поэтому Хван стоял у кабинета, где проходила последняя пара Сынмина, и кусал губы от ожидания и тревоги.       Парень переживал, что Ким не захочет с ним разговаривать, поскольку прошлые дни активно и умело избегал в коридорах здания. Сынмин даже на другие маршруты автобусов садился, чтобы не пересекаться с Хёнджином.       — Продуманный говнюк, — сам себе пробубнил Хёнджин и слабо улыбнулся. Он всегда восхищался знаниями и сообразительностью Сынмина, даже когда тот принимал свои способности в корыстных целях.       Прозвенел долгожданный звонок.       Толпа уставших и откровенно задолбавшихся студентов хлынула из кабинетов и аудиторий, желая поскорее сбежать домой или общежитие. Боясь быть затоптанным, Хёнджин подошёл прямо к двери, прижимаясь к стене, и ждал выхода программистов, чтобы точно не упустить Сынмина.       Второкурсники направления программирования оказались не шибко торопливыми и вышли из кабинета минут через десять. Все они таращились на Хвана, разинув рот, и спрашивали друг у другу, что красавчик универа забыл на их кафедре. Хёнджин же незаинтересованно наблюдал за однотипными худыми или толстыми, угловатыми или круглыми парнями в рубашках ещё со школьных времён и маленьких очках. И как только Сынмин с ними учится? Это же катастрофа!       Сам виновник торжества, как назло, вышел самым последним и сразу же быстро пошёл в сторону главного холла, чтобы схватить куртку и убежать к остановке, прекрасно зная, что Хёнджин капуша и будет долго собираться. Но художник успел его перехватить и загородил путь.       — Сынмин, давай поговорим? — Джин перешёл сразу к делу.       — Прям так сразу и без прелюдий? — пытался отшутиться младший и чуть отступил назад. Хёнджин нахмурился, замечая, как Сынмин нервничал и сжимал лямки рюкзака. Программист даже пару раз попытался обойти друга, но Джин решительно преграждал путь.       Хван сделал большой шаг вперёд и положил руки на широкие плечи Сынмина.       — Минни, я серьёзно, — голос Джина тихий и чуть хныкающий, каким всегда становился, когда ему было грустно и плохо. — Я… я волновался за тебя, потому что ты избегал меня все эти дни, даже не объяснив почему. Я что-то сделал на вечеринке, да?       Ладони ощущали напряжение в теле Сынмина, поэтому Хёнджин чуть отстранил программиста и посмотрел прямо ему в глаза, желая узнать правду.       — Минни?..       Ким вздохнул и заморгал, не зная, куда посмотреть, чтобы не натыкаться на кофейные зёрна.       — Да, ты кое-что сделал, из-за чего мне… больно.       Сердце сжалось в груди, а пухлые губы невольно поджались, когда Хёнджин услышал ответ. Он сделал Сынмину больно, больно своему лучшему другу. Старший незамедлительно обнял Сынмина, крепко сжимая в своих руках.       — Минни, прости меня, пожалуйста! — взмолился он, готовый даже на колени упасть. — Хоть я ничего не помню, но прошу, прости меня! Я…       Хёнджин резко замолчал, формируя поток мыслей, которые хотели одновременно вырваться из его рта.       — Я не могу без тебя, понимаешь?! Все эти дни я ходил опустошённый, словно меня Дементор поцеловал… — художник говорил честно и хотел доказать, что ему правда было ужасно без лучшего друга. Он взял ладонь младшего в свои и поцеловал внутреннюю часть, прямо в серединку, где выкроены линии судьбы.       Сынмин замер от неожиданности и приоткрыл рот. Поцелуй в ладошку — это жест, который делал он с самого детства, чтобы поддержать и успокоить Хёнджина, чтобы передать привязанность и тайную любовь. Получить это в ответ оказалось удивительно мягко и трепетно.       — Хёнджин, я… — Ким зажевал губу, задумавшись, но затем мягко улыбнулся. — Я не обижался на тебя, просто… то, что ты сделал на вечеринке задело меня, поэтому я старался избегать тебя.       — Ты уверен? Может, ты расскажешь, что…       — Нет, — Сынмин грубо и твёрдо перебил. — Было и было, это уже не так важно…       Как бы программист не старался говорить убедительно и строго, Хёнджин всё равно не поверил ни одному слову.       «Что же я такого сделал?», — задумался Хёнджин и напряг мозг, намереваясь вспомнить вечер субботы…

***

      — Да что же я, блять, сделал?! — раздражённо прошипел Хёнджин, пиная рассыпчатый снег носком ботинка. Его стопа прошлась прямо по льду, из-за чего он поскользнулся и шмякнулся на землю. — Ох… за что?..       Маленькие снежинки падали на лицо Хвана, который продолжал напрягать мозг и вспоминать вечеринку. Но, как бы он не старался, ничего в голове не всплывало. Художник помнил всё ровно до четвертого стакана виски с колой, а дальнейшие события покрыты завесой пьяного тумана или вовсе отсутствовали.       — Реально больше никогда не буду пить, — пробормотал себе под нос Хёнджин и медленно сел, чувствуя боль в левой ягодице — несчастная жертва льда.       Парень медленно встал, отряхнулся от налипшего снега и пошёл дальше по улице.       Вокруг все готовились к наступающим рождественским праздникам, наплевав, что впереди ещё целый месяц. Хёнджин подходил к детской площадке, на которой веселились дети и пытались слепить снеговика из рыхлого снега, но для художника это был обыкновенный посторонний шум, что отвлекал от попыток вспомнить забытые события вечеринки. Но один звук заставил его остановиться на месте.       В нескольких метрах раздавался девичьей смех и тихий хруст свежего снега, а затем мягко заскрипели крепления качелей. Хёнджин повернул голову в сторону звуков и увидел пару подростков, года на два младше его, что дурачились друг с другом и раскачивали качели, чтобы преграждать путь. Мальчишка оказался ловким и подбежал к девушке, чтобы мягко и нежно поцеловать её в губы. Глаза художника на секунду широко раскрылись в удивление, но он быстро нахмурился, когда склеенное сердце пустило трещину от зависти.       Почему вселенная так против его счастья?!       Волна злости и обиды накрыла Хвана с головой, но в то же время время вызвала электрический разряд по позвоночнику. Художник вдруг вспомнил, что видел похожую сцену, только эмоции были другими, более плаксивыми и печальными, потом большие и тёплые ладони Сынмина, успокаивающие слова, поцелуй… который заставил сердце застучать чаще и отдаваться в ушах? Который помог узнать, насколько у Сынмина мягкие и сладкие от апельсинового сока губы, что издавали приятные тихие стоны?       — Вот дерьмо…       Хёнджин быстро пошёл прочь, только неясно, прочь от влюблённой парочки или своих воспоминаний. Мысли глубоко затянули в субботнюю вечеринку, а осознание последствий перевернуло мир художника с ног на голову.       — Я ведь не гей… — бормотал Хёнджин. — Мне же всю жизнь нравились девушки, а тут… лучший друг…       Принять такое было сложно, но вполне реально. Хёнджин вспомнил всё — эмоции, ощущения, касания. Сынмин всегда был нежен и заботлив о старшем, но воспринимать это не как дружественные жесты — дикость. Но давний факт не вызывал чувство мерзости или ненависти к себе, скорее тепло и желание повторить. Ибо ни одна бывшая девушка не вызывала таких впечатлений.       А Ким, вашу ж мать, Сынмин смог!       Поэтому прийти к дому друга и начать трезвонить в звонок, показалась самым гениальным и уравновешенным решением проблемы.       Порой Хван Хёнджину не хватало разумности, но все люди творчества с прибабахом.       Дверь открылась где-то через несколько минут, и Сынмин выглядел немного сонно и потрепанно, словно только встал.       — Джин? — младший прислонился к дверному косяку и растёр плечи, чувствуя холод с улицы.       Хёнджин резко растерял всю решительность и замялся.       — Сынмин, я… я кое-что вспомнил…       — И что же? — Ким наклонил голову.       — Мне всё-таки не кажется…       Сынмин нахмурился.       — Хван, что за ребусы? Говори нормально или…       Мягкий и лёгкий поцелуй остановил программиста от дальнейших вопросов. Хёнджин понял, что так проще рассказать о том, что он всё вспомнил, и объяснить свои чувства можно только так. Ему ведь действительно не кажется.       — Сынмин-а, прости меня, дебила, ладно? — парень чуть отстранился от лица друга и посмотрел в растерянные и чуть напуганные глаза-бобы. — Я больше никогда не забуду того поцелуя. Ты мне правда нравишься.       Сынмин за секунду покраснел.       — Хёнджин… я, конечно, рад это слышать, а твой поцелуй… — скулы программиста запылали сильнее. — Но почему именно при моих родителях?       Глаза Хвана вмиг расширились и только сейчас он решил трусливо заглянуть за спину Сынмина. Там стояли мистер и миссис Ким, что глупо улыбались и рисовали сердечки пальцами.       Неловко получилось…

***

      Оглушительная тишина покалывала кожу, посылая по рукам мурашки. Сынмин задумчиво жевал губу и заламывал пальцы, решаясь начать важный, но неловкий разговор.       С того «рокового» дня, — вторника, если быть точным, — прошло два дня. Программист думал, что родители накажут его и отправят в психбольницу, чтобы вправить мозг, выбить всю гейскую дурь из головы сына и избежать дальнейших поцелуев на пороге их дома. К большому удивлению Сынмина, этого не произошло.       Конечно, между ними состоялся серьёзный и взрослый разговор об ориентации Сынмина и его чувствах к Хёнджину, увы, которого избежать не удалось. Родители ни разу не произнесли оскорбления в сторону сына, только задавали вопросы и уточняли, как давно Сынмину нравится Хван. Ким-младший отвечал честно и пытался объяснить, что Хёнджин единственный парень — человек, — который ему понравился за всю жизнь, пробудивший глубокие чувства. Однако, родители попросили обсудить сложившуюся ситуацию с самим Джином и наконец решить, что происходит между ними.       Только разговор никак не получалось начать.       Сынмин осторожно посмотрел в сторону Хёнджина и заметил его поджатые в тонкую полосу губы и чуть нахмуренные брови. Его глаза устремлены в короткий ворс ковра перед диваном, а над головой висел невидимый, но ощутимый ком нитей тревоги. Было неприятно и больно видеть его таким.       — Хёнджин, — голос Сынмина был тихим, даже робким, — ты если не готов говорить сегодня, то давай встретимся в другой день... Я не хочу, чтобы тебе было некомфортно.       Программист прекрасно знал, как старший может нервничать, если он чувствовал давление или дискомфорт, поэтому был готов к переносу разговора. Но настрой Хёнджина оказался иным.       — Нет, если мы не обсудим всё прямо здесь и сейчас, то никогда этого не сделаем, — сказал он резко, но довольно твёрдо, учитывая его состояние. — Надо делать всё сразу.       — Именно поэтому ты поцеловал меня при родителях?       На щеках Хвана тут же расцвели маки.       — Я... — художник прикусил губу, нахмурился и выпалил: — Я был в отчаянии, ясно?       — Почему? — Сынмин придвинулся ближе и наклонил голову.       — Потому что ты игнорировал меня несколько дней! Избегал, не отвечал на сообщения, а когда я наконец-то смог тебя поймать, ты не стал говорить причину твоего поведения.       Сынмин поджал губы и виновато опустил взгляд. На тот момент он руководствовался тем, что Хёнджин возненавидит его из-за поцелуя и оборвёт их многолетнюю дружбу. По какой-то причине его мозг игнорировал факт, что инициатором был сам Хван, причём все два раза. Так программист хотел сохранить хотя бы дружбу, даже если это означало навсегда остаться с разбитым сердцем.       Ким сглотнул.       — Я думал, что ты возненавидишь меня, когда всё вспомнишь, что тебе будет противно...       — Сынмин, ты дебил или прикидываешься? — старший тяжело вздохнул, впервые на памяти Сынмина. — Ничего, что это я полез к тебе целоваться?       — Ну...       Хёнджин не дал договорить Сынмину, он обхватил ладонями его лицо и крепко поцеловал. Программист, естественно, был застигнут врасплох, но ответил на поцелуй и запустил пальцы в мягкие пряди волос, притягивая ещё ближе. Хван тихо усмехнулся в поцелуй и напоследок лизнул покрасневшие губы.       — Такими темпами ты станешь профессионалом по поцелуям, Минни, — Джин улыбнулся и большими пальцами погладил румяные щёки Сынмина. — Хотя с таким учителем, как я, это неудивительно.       Сынмин закатил глаза и фыркнул. Иногда Хёнджин был невыносим, но его персиковые пухлые губы, растянутые в мягкой улыбке, и прищуренные глаза полумесяцем всегда вызывали трепет в сердце и повышенный эндорфин.       — Мне до твоего опыта ещё далеко, — возразил Ким. — Ты у нас специалист по отношениям и соблазну.       Хёнджин засмеялся, но звук его смеха походил скорее на нервное хихиканье, и он отвёл взгляд. Признаться честно, он впечатлён тем, что ни одна из его бывших не растрепала о том, что у них не было секса, и что Хван Хёнджин, главный красавец, — девственник.       Сынмин нахмурился, почувствовав перемену в настроении.       — Погоди… у тебя ни разу…       — Да, да, не было секса и прочего… Закроем тему? — Хёнджин отвёл взгляд, пока его щёки румянились.       — Ты серьёзно? — младший широко улыбнулся и засмеялся. — Мой друг ни разу ни с кем не переспал? И как я раньше этого не понял? Ты бы уже давно рассказал мне об этом.       — Не правда!       — Ой, не заливай, тебя когда девушка впервые за руку взяла, ты чуть ли не писался от гордости и счастья.       Хёнджин нахмурился, схватил небольшую декоративную подушку и швырнул её в друга. Сынмин ловко поймал подушку и с широкой улыбкой кинул Хвану в лицо.       — Не злись, я ведь тоже в твоём клубе, — младший наклонил голову, пока художник чуть ли не пыхтел от смущения. Для Кима не было ничего плохо в том, что у него и у Хёнджина отсутствовал опыт — у Сынмина даже опыт в отношениях. Но они, вроде как, разобрались со своими чувствами и отношениями друг к другу…       Программист неосознанно облизал свои губы и резко приблизил лицо к Хёнджину.       — Это нормально, что я хочу постоянно тебя целовать? — Сынмин напоминал любопытного щенка, которому надо было знать всё и получать всю ласку и любовь вселенной.       — Да… это нормально… — растерянно ответил старший и тяжело выдохнул на губы напротив.        Сынмин поддался вперёд и снова припал к пухлым губам Хёнджина, мягко посасывая то верхнюю, то нижнюю. Ему сразу же ответили мягкими касаниями к шее и загривку, что побудило действовать смелее. Он осторожно уложил художника на спину и языком раздвинул его губы, углубляя поцелуй; руки решительно проскользнули под свитер и заставили Хвана мелко вздрагивать от каждого лёгкого касания, словно от удара током.        — Ты чувствительный, — Сынмин чуть отстранился с едва заметной, но довольной улыбкой и оставил довольный чмок на щеке Джина, а затем ловко спустился к линии челюсти и ниже.        Хёнджин вздрагивал от каждого касания и совершенно не знал, куда себя деть. Горячие губы Сынмина оставляли влажные ожоги поцелуев, посылая по телу электрические разряды, а большие ладони ласкового щупали или гладили кожу боков, оставляя светло-розовые следы. Это было так ново, так возбуждающе, и желание к программисту возрастало сильнее с каждой миллисекундой. Джин нашёл край футболки Кима и потянул наверх, снимая преграду между ними. Сынмин фыркнул, но поддался и поднял руки, убирая одежду в сторону. Разгоряченная кожа покрылась мелкими мурашками, пока Хёнджин сжирал взглядом худое, но стройное тело друга.        — А ты дрыщ, — хмыкнул Хван, но прикусил губу. — Если бы мне кто-то сказал, что однажды я буду возбуждаться от тела своего лучшего друга, я бы послал его…       Сынмин засмеялся.        — Но сейчас ты пожираешь меня взглядом и еле держишься, чтобы не съесть, — Ким подцепил свитер старшего и быстро выкинул его за пределы дивана. Он поднял бровь, когда  увидел подтянутый торс с проявляющимися мышцами пресса. — Тебя Чанбин укусил?       С припухших губ Хёнджина сорвался смешок и он улыбнулся, качая головой.        — Поверь, он пытался, но я ему не дал, — художник хитро блеснул кофейными глазами. — Но затащить меня в спортзал, вместо физкультуры, ему удалось.        — Поверю тебе на слово.        Сынмин снова впился в губы Хёнджина и раздвинул его длинные ноги в стороны, прижимаясь своим пахом к чужому. Хван издал резкий и высокий стон и тут же закрыл рот рукой и покраснел. Младший мягко улыбнулся и убрал руку Джина от его рта, целуя ладошку.        — Не смущайся… мне тоже страшно и неловко…       Он наклонился и покрыл румяное лицо художника нежными поцелуями. Хёнджин тихо засмеялся от лёгкой щекотки и наклонил голову в бок, рассматривая смущённое лицо Кима.        — Почему страшно? — спросил Хван и погладил щеку Сынмина, уводя пальцы за его ухо.        — Боюсь сделать что-то не так или больно… — Сынмин отвёл взгляд и осторожно вытащил из-под диванной подушки презерватив и смазку. — Хотя я готовился…       После появления средств защиты лицо Хёнджина больше напоминало свёклу. Он не ожидал такой подготовленности со стороны друга, но не был против… тайно даже хотел и желал этого. И учитывая, что они оба уже были на половину раздеты, причём по инициативе самого же Хвана, было поздно отступать назад.        — Я уверен и доверяю тебе, Минни, — Джин притянул лицо младшего к себе и решительно посмотрел прямо в ему глаза. — Мы можем попробовать…       И они попробовали.        Новые поцелуи, ставшие более страстными и грязными, новые касания, избавившие от остатков одежды, и новые эмоции. Они оба действовали смелее, но острожно и спрашивали разрешения друг у друга. Подготовка Хёнджина длилась долго и тщательно, потому что Сынмин очень переживал, что сделает больно. Он нежно и трепетно двигал одним, а затем и тремя пальцами в припухшей и блестящей от смазки дырочке Хвана, пока тот выгибался в спине и хныкал, стараясь не кончить до самого ответственного момента.        — Ты готов? — дрожащим от перевозбуждения голосом спросил Сынмин и раскатал латекс по твёрдому члену.         Хёнджин несколько раз кивнул, пыхтя от нетерпения.        — Словами, Джинни.        — Вставь уже свой чёртов член!        Ким ошарашено уставился на хмурого и явно раздраженного старшего, пускающего молнии кофейными зёрнами. Неожиданный каприз. Отойдя от небольшого шока, Сынмин приставил член и медленно начал входить в растянутую дырочку.        — Не больно?        — Не настолько, насколько я представлял, — еле слышно ответил художник, тяжело дыша. — Я себя переоценил…        — Зато больше не будешь так просить о члене, — Сынмин усмехнулся и мягко засмеялся, когда Хёнджин шлёпнул его по плечу. — Ладно, не обижайся.        Программист взял руку Хвана и поцеловал в центр ладошки, прикрывая глаза от удовольствия. Он полностью вошёл в Хёнджина, и оба простонали в унисон.        — Блять… — Джин зашипел и зажмурив глаза. — Вот теперь больно…       Сынмин наклонился к лицу художник и поцеловал в зажмуренные глаза, затем в лоб, щёки и губы, чтобы расслабить парня под собой и не ходить оставшуюся жизнь с сломанным членом.        — Я знаю, Джин, но тебе нужно расслабиться, — шепчет младший. — Нам обоим будет легче. Обещаю.        Большие ладони гладят шею и спускаются к чуть накаченной груди, короткими ногтями царапав соски. Хёнджин тихо стонет и постепенно расслабляется, привыкнув к новым ощущениям. Он ощутил жар, что спускался к нижней части живота, и начал осторожно ёрзать, намекая, что готов к следующему этапу. Сынмин медленно зашевелил тазом и совершил несколько толчков. Он прикусил губу, чтобы не сорваться и не наделать глупостей.        Тело Хёнджина идеально и открыто для него. Мерзкое искушение шептало наплевать на всё и просто начать трахать долгожданное и горячо любимое тело, но Сынмин не мог. Он делал всё осторожно и мягко, потому что знал и понимал всю ответственность за доверие Джина. Его Джина.        — Можешь двигаться быстрее, Минни.        Только после этих слов, толчки стали происходить чаще. Гостиную наполнили звуки сладких стонов старшего и шлепков кожи о кожу; воздух вокруг них загустел, пока они наслаждались моментом уединения. Волнообразные и мягкие движения отзывались электрическими разрядами по позвоночнику Джина, пока он до красных следов и мелких царапок цеплялся в спину младшего. Ким довольно скоро понял, что его разрядка уже близко, ибо Хван, твою мать, Хёнджин слишком прекрасно выглядел во время секса — и не только. Но художник всё же оказался менее выносливым и кончил на свой живот первым, мелко дёргаясь от волн оргазма. Это добило и перебило Сынмина и через минуту он тоже кончил, покинув разгоряченное и уставшее тело.        Гостиная погрузилась в приятную тишину, нарушаемая только шорохом дивана и тяжёлым дыханием. Программист вытер живот Хвана от спермы, стянул с себя латекс и улёгся рядом с ним, крепко обняв. Сынмин целовал висок разнеженного и улыбчивого Хёнджина и переплёл их пальцы рук, слыша ускорившееся биение собственного сердца.        Этот момент был более интимный, чем секс.       — Минни, — старший мягко улыбался, хотя в его хитрых глазах плясало озорство, — а мы всё ещё друзья?        Сынмин тяжело вздохнул и покачал головой.        — И всё же ты тормоз, Хван.        Хёнджин искренне рассмеялся и крепко поцеловал Сынмина в ладонь.        — Нет, я твоё личное счастье, Ким Сынмин.