Цел и невредим

      «…Всё-таки красиво здесь, на этой крыше. Но я отлично помню тот день, когда мне так хотелось спрыгнуть отсюда, с тринадцатого этажа. Хорошо, что ты спас меня, Пик…»              

***

      Это был обычный школьный день, урок геометрии. Я смирно сидел на стуле за своей второй партой около окна, глядя в окно, всё более поражаясь тому, какой же прекрасной бывает природа. Такая красивая, яркая и морозная — хоть сейчас иди гуляй! Гуляй под покрывалом белого снега, что аккуратно ложился на мои плечи утром, под свист зимнего ветра, под гремучими, серыми облаками. Гуляй в парке, и по зимним улицам, и во дворе, да где угодно, лишь бы насладиться последними моментами самой холодной поры. Право, она была моей самой любимой — было весьма прохладно, и мои щёки краснели алым румянцем, словно я был поглощён гущей любовных эмоций. В таких случаях меня часто путали с девчонкой, хотя не скажу, что это хоть как-нибудь меня злило. Напротив же, я знал, что многие совершают ошибки, и я не исключение — именно поэтому я и не находил поводов для агрессии, в отличие от некоторых индивидуумов в моём классе…              — Слышь, очкастый, — обратился ко мне Антон, — чё, как дела?       Я, зная все вариации его ответов, по типу «А мне плевать», «До разговора с тобой моё настроение было лучше» и посланий во все возможные экзотические места, решил промолчать. Правда, к сожалению, это не способствовало прекращению вылета оскорблений в мою сторону из его поганого рта или остановке буллинга в мою сторону, однако получать очередную порцию негатива из-за моей «не такой» реакции не хотелось. Как и ожидалось, от меня он и не собирался отвязываться, даже под предлогом учительницы «Прекратить этот чёртов балаган». Я чувствовал, как моё терпение не выдерживает, но, слава богу, прозвенел наконец звонок с нашего последнего урока. Я тихонько собрался, пока Антон куда-то убежал (что было весьма удивительно), перекинул рюкзак через плечо и медленно, но с осторожностью поплёлся в сторону наших раздевалок.       Уже на улице я увидел просачивающиеся сквозь облака лучи солнца. Они аккуратно упали мне на лицо и были тёплыми — такие зимние деньки я любил особенно. Я неторопливо зашагал вперёд, в сторону своего дома, что был не столько далёк, сколько близок к моей школе. Хотя я был бы безумно рад перевестись куда подальше отсюда — эта компания из трёх дружков Антона до ужаса меня настораживала и бесила, да так, что — только дайте мне такую возможность и деньги — я бы свалил из этого чёртового города в совсем другую, хоть и не знакомую, но далёкую отсюда страну.       Я невольно заметил Антона: он надвигался на меня с таким видом, будто бы задумал что-то негласное, над чем его небольшое общество злорадно разгогочется. Мне хотелось рвануть обратно, причём с такой скоростью, с какой не бегал даже на физкультурных нормативах; меня резко перехватили за лямку рюкзака.       — Эй, куда это мы собрались? — И он злорадно ухмыльнулся.              Честно, смутно помню то, что произошло дальше, — в лицо мне брызнули каким-то спреем, от которого я начал дико задыхаться. Отдышался я только тогда, когда меня довели до некой двери, к которой ведёт ниспадающая лестница. Ясное дело, что, поставив на край, меня столкнули по ней вниз, ведь голова гудела так, будто сейчас взорвётся, а тело пронзала пульсирующая боль. Я чувствовал, как мне снова становится тяжело дышать — падение на спину не обошлось ничем хорошим. Вдруг меня резко подняли за грудки, и от неожиданности я встрепенулся: почему они впервые за все девять классов нашей совместной жизни решили меня отмутузить?              — Чт-то вы твор-рите.? — рванным голосом спросил я.              — Решили хорошенько поиграться с тобой, Варечка…

***

      Я лежал на холодном полу подвала с закрытыми глазами и тяжело дышал. Здесь было холодно — нет, очень холодно — и моё тело содрогалось от каждого нового порыва ветра за приоткрытым маленьким окошком этой бетонной коробки. Я приподнялся на локтях.       — «Следовало бы для начала разыскать свой портфель… нет, мне же надо одеться».       Я напялил несколько выпачканные и изорванные вещи, валяющиеся в углу, и в голове невольно всплыло недавнее воспоминание о том, как с меня её безжалостно снимали. Не нужно было так сильно сопротивляться, чтобы моя черненькая новенькая курточка не изорвалась так сильно. Чувствую, за это мне дома надают по башке, но в глубине души очень надеюсь, что хотя бы пожалеют после произошедшего со мной инцидента.       Я уже был одет и, слегка дрожа, искал по всему подвалу свои остальные вещи. Как оказалось, зря только потратил своё время, ведь всё это время они стояли позади двери, прямо под выступом лестницы. И первое, что я заметил, когда вышел, — это тьму на белоснежной улице, что покрывалась густым, непроглядным снегопадом. Я тут же спохватился за телефон.       — «Блять, уже семь вечера!»       Я рванул с места и побежал ровно вперёд, по направлению к дому. Хотя, если быть откровенным, бегом назвать это было довольно сложно — я оступался как хромая кобыла, но поделать ничего не мог. Было больно как на душе, так и во всём теле. У меня часто случались провалы в памяти, и я снова не мог вспомнить, как добежал до своей квартиры. Не повезло, что она была закрыта на внутренний замок и мне пришлось звонить в дверной звонок. Не прошло и десяти секунд, как мне тут же открыли. Открыла моя мама, и по ней было видно, что вся она так и кипит от злости.       — Ты где шлялся, придурок?! — крикнула она. — Ты хоть знаешь, как я волновалась?!       — Мам… — чуть ошалевшим голосом начал я, — я…       — Так, мне это надоело! — И она дала мне звонкую пощёчину. — Уходи! Уходи же, проваливай отсюда!       — Н-но… — И дверь прямо перед моим носом захлопнулась. Впервые за долгое время по моим щекам прокатились слёзы.       — «Меня и вправду все ненавидят…»       И я поплёлся; поплёлся вниз, только уже не на лифте, а по старой оплёванной лестнице, на которой обычно собирались алкаши, держал в руке разбитый телефон, изредка поглядывая на него, неизвестно от кого и почему ожидая утешительного сообщения. Я открывал двери подъезда, направляясь неизвестно куда — как говорится, восвояси. И в итоге (опять же, не помню как) очутился на крыше тринадцатиэтажного дома.       — Прости меня, спасибо тебе за всё… — вслух перечитывал я оставленное мной сообщение, прочитанное моим единственным другом. Я ступил шаг вперёд, и почувствовал, как падаю вниз. Было так легко, так непринуждённо… И вдруг я впечатываюсь в твёрдую стену этого дома лицом.       — Идиот! — слышу я напоследок, прежде чем ты вытаскиваешь меня обратно на крышу. Я молчу, пока ты крепко прижимаешь меня к себе, будто бы боясь отпустить в неизвестность. Мои всхлипы доносятся до твоих ушей, и я слышу тихое: — Любимый идиот…       «…Никогда не забуду это прекрасное признание в любви, Кестер, я очень рад, что этот момент был перенасыщен эмоциями, и его не забыл. Я рад, что сейчас со мной всё хорошо — я цел и невредим, и очень даже любим — и что ты согласился встречаться со мной пару лет тому назад…»