Если бы я был морем...

— Меня беспокоит Учиха… Конан к которой, собственно, и было обращено это замечание, с неохотой оторвалась от своего оригами и подняла взгляд на Пейна. — Во всей этой чёртовой организации не найдется человека… Или не совсем человека, которого бы не беспокоил Учиха. Где ты вообще его откопал? Пейн, сложив пальцы домиком, казалось, проигнорировал слова подруги, внимательно разглядывая свой безупречный маникюр. — Я принял в организацию создание, полностью отвечающее целям и задачам Акацуки. Бездушный, желчный, истомлённый виной и страданием до дна, бесконечно жестокий и безупречно рациональный. Идеальный. До кончиков ногтей. Достойное оружие в руках Рассвета… Дополненный физическим могуществом Хошигаки, этот безумец был словно самой судьбой предназначен для борьбы за будущее человечества… И посмотри, что с ним стало… Я буквально его не узнаю! Из коридора донёсся обрывок торопливого шёпота и приглушённого воркующего тёплого смеха. Пейн поморщился. — Хошигаки, впрочем, тоже не перестаёт меня удивлять. Он жестокий психопат, самоубийца и палач… Был, во всяком случае, пока не попал к нам. — Пока не познакомился с Учихой, ты хочешь сказать? — жёлтые глаза Конан всегда смотрели на властелина Акацуки без должного трепета. Пейн озадаченно потёр лоб. — Что же произошло? И насколько это опасно для организации? Может быть, всё не так уж плохо и это всего лишь особая разновидность безумия? — Итачи Учиху на прошлой неделе видели в Конохе, — презрительно покривив верхнюю губку, промолвила Конан, вновь склоняясь над оригами. — В розовой панамке с ромашками. Гулял с братом, ел с ним мороженое и катался на карусели. Пейн застыл, как громом оглушённый. — Собери всю организацию! — велел он спустя некоторое время. — Это уже переходит всякие границы. Учиху надо спасать! Общение с собратьями по духу несомненно вернет заблудшего на путь истинный!

***

— Эх, блять, да какого хрена мы все должны в этом участвовать? Хидан не умел молчать даже ради спасения своей трижды никому не нужной жизни, а уж если жреца что-то возмущало, то бубнёж лился из его пасти рекой, у которой не было берегов. — И всё из-за этого шизанутого Учихи! Подумать только! Совместная миссия Рассвета! Мы и вдвоём неплохо управлялись, скажи, Какузу? Ёп твою мать, ты что молчишь, ублюдок? Я к тебе обращаюсь, дедуля… И если уж Пейну присралось устроить персональную взбучку Учихе, так и пёхал бы в эту сраную далищу с ним сам! — Хидан! Я вообще-то всё слышу! Ой, орал Пейн напрасно. Хидану возмущение начальства было что в лоб, что по лбу… Сасори и Дейдара плелись поодаль, чтобы не слушать вопли Хидана, но тоже не забывали ворчать, вполголоса, но так, чтобы всем было слышно. — Вот куда мы прёмся такой толпой? Ясно ведь, что всех хвостатых только распугаем. — Может тогда Учиха нам явит силу своего Шарингана? Это же из-за него мы все оказались в этой заднице! Лишь Тоби и Зецу, казалось, не испытывали никаких особенных эмоций по поводу неожиданной миссии. Но судачить тоже не забывали, благо в пути время за праздными разговорами шло куда веселей. — Я слышал, Итачи тронулся умом, — даже не пытаясь убавить громкость, шелестел Зецу. — Да? — удивлялся Тоби, — А я думал, это его нормальное состояние! Итачи, совсем было поникший от лившегося на него со всех сторон негатива, держался поближе к Кисаме. Синекожий монстр был единственный, кто не только не высказывал Итачи никаких претензий, но даже и злобно зыркал на каждого, кто осмеливался высказываться о персоне Учихи без должного почтения слишком уж громко. Кисаме при этом пользовался всяческим сочувствием и пониманием со стороны товарищеских масс. Конечно! Иметь в напарниках Итачи — такое себе удовольствие, тут не только оглядываться начнёшь, но и вообще язык в задницу засунешь, да поглубже.

***

— Да Цукуёми на всё на это! Давайте уже искать место для ночлега, — наконец высказал Дейдара назревшую общую мысль после нескольких часов бесплодных шатаний по долине, в которой, по уверениям Пейна, хвостатых зверей было «хоть за уши хватай». — А где ночевать? — орал Хидан, не растерявший боевого куража своей бубнильной энергии и за весь этот бесконечный день. — В этой сраной глуши не то что отеля, здесь даже простого трактиришки не найти! — Хм, — невозмутимо откликнулся на это Какузу. — Бюджет этой миссии не предполагает ночевки в отеле. И тем более — посещения трактира. Услышав суровый вердикт казначея, вся организация моментально скисла. За что досталось, конечно же, по традиции, Итачи. Ворчливые подколки, реплики в сторону, язвительные шпильки — всё это сыпалось на бедную голову Итачи нескончаемым потоком. Точно он один был виноват в безумной выдумке Пейна. В конце концов кое-как разместились на полянке, под плащами. Итачи залез под плотную ткань и с наслаждением впервые за день положил голову как на подушку на мощную грудь Хошигаки. — Устали, Итачи-сан? — шепнул Кисаме, обдавая тёплым дыханием гладко причесанную макушку Учихи. — Это был ужасный день, Кисаме, — простонал Итачи в ответ. Тёплые, почти горячие, ужасно сильные ручищи акулоподобного монстра с удивительной нежностью обвились, как стальные канаты, вокруг тонкого тела Итачи. Кисаме придвинулся совсем-совсем близко. Верный чудесный Кисаме. — Ой, да и пошли они все в жопу, Итачи-сан, — убедительно зашептал Кисаме в крохотное изящное ушко Учихи. — Вы всё равно самый лучший, самый сильный, самый умный, самый смелый и вообще красавчик. А они все придурки, идиоты и импотенты… Начхать на них сто раз… — Кисаме, мы всё слышим! Итачи улыбнулся и притёрся поближе, с удовольствием ощущая, как весь до последней косточки согревается о мощное тело мечника. Кисаме улыбнулся, баюкая Итачи, как ребёнка. Что ему было до того, если все услышат вокруг? В любви к Итачи для Кисаме не было ничего постыдного. В кого же и влюбиться было, как не Учиху? — Если бы я был небом, Итачи-сан, я поднимал бы вас ввысь даже без крыльев… — Кисаме… — тихонько откликнулся Итачи. — А если бы я был солнцем, Итачи-сан, то грел бы ваши пальцы так, чтобы вам не приходилось носить перчатки… — Кисаме… — А если бы я был ветром, Итачи-сан, то остужал бы ваш чай сразу, как только вы подносите бы чашку к губам… — Кисаме… — А если бы я был камнем, Итачи-сан… — Кисаме, блять!!! Многоголосый хор возмущенных нукенинских голосов заставил мечника наконец умолкнуть. Но как только все более-менее притихли, из-под плаща Кисаме снова донеслось тихое: — А если бы я был морем, Итачи-сан, то знаете, что я сделал бы? — Блять, Кисаме, мы все зато НИКТО не хотим этого знать! — завопил Хидан и толкнул могуче храпевшего Какузу, который по старой нукенинской привычке умел усыпать в абсолютно любых условиях. — Проснись ты, старый хрен, глянь, что творится! Какузу вскочил и очумело завертел головой. — … Если бы я был морем, Итачи-сан, то высох бы до дна от любви к вам! — Ох, Кисаме… — Нет, ну это уже ни в какие ворота! — простонал Хидан. — Какузу, ну что же ты молчишь? Сделай с этим что-нибудь! Какузу тяжело присел и долго недоумевающе пялился на напарника. — Если бы я был топором, то отрубил бы тебе голову, — наконец проскрипел Какузу, ложась обратно. — Дважды. Хидан послал напарника на три веселых буквы, но мгновенно угомонился и смущенно отвернулся, чтобы скрыть довольную улыбку. Наконец-то всё стихло. Только Итачи никак не спалось. Какой тут сон, когда жизнь после вступления в Акацуки вдруг стала упоительной и полной чего-то чудесного. То, что воспринималось началом конца, вдруг обернулось началом всех начал и Итачи впервые в жизни смотрел в будущее с осторожной надеждой. Ему ли, отступнику, нукенину, кланоубийце, было встречать каждый новый рассвет с счастливой улыбкой на губах? И провожать каждый новый закат, утопая в любви, как в пуховой перине? — Люблю тебя, Кисаме, — смущаясь прошептал он тихо-тихо, когда в высоком небе уже побледнели звёзды. Уж не иллюзия ли было это всё, возвещенная Пейном, тот самый идеальный мир Вечного Цукуёми? Если это было так, то Итачи мечтал только, чтобы остаться в ней навечно.