Невыбранный путь (Ведёт домой)

— Вы домой на праздники? — спрашивает таксист, выезжая на улицу. Это были длинные десять минут навязчивого разговора с водителем во время поездки со станции, и Азирафаэль устал. — Да, — говорит Азирафаэль, хотя он имеет в виду «нет». Это сложный вопрос. Он уже давно не считает это место своим домом. Даже дольше, чем он живёт в городе, в своей крохотной квартирке, в которой сырости больше, чем пространства. Сам дом увеличивается в лобовом стекле, когда они подъезжают ближе, и таксист присвистывает. —Хорошее место. — И он снова кивает в пустом согласии. Он знает, что это объективно хороший дом. Ему повезло с привилегиями, которые у него были, поскольку он вырос в этой части города, родился в этой семье и никогда ни в чём не нуждался. Но характеризовать это место как хорошее? О нём вообще нельзя сказать ничего хорошего. Когда такси останавливается, Азирафаэль смотрит на дом. Это та часть, где он должен выйти из машины, дать щедрые чаевые, поздравить всех с праздником. Импортированный джип сообщает ему, что, по крайней мере, Гейб уже здесь. Он должен хотеть зайти внутрь. Ведь именно поэтому он и здесь. — Я тут подумал, не могли бы вы отвезти меня по этому адресу? -- Уже довольно поздно, когда он выходит из такси с предупреждением о гололёде. Перед ним сетевая пиццерия, на витрине которой приклеены грустные бумажные снежинки. Прачечная слева и букмекерская контора справа закрыты, но благодаря праздничным трелям из паба через дорогу, улица кажется достаточно бодрствующей. В конце здания находится сомнительный забор, который легко можно не заметить, если бы это было не то место, ради которого он сюда приехал. Он входит, поднимаясь по ступенькам к квартирам над магазинами. Он был здесь всего два раза, но так часто мечтал об этом, что нашёл бы дорогу с завязанными глазами. Внутри горит свет, и Азирафаэль внезапно чувствует, что ему следовало сперва позвонить. Что, если он снова переехал? Что, если он не один? Что, если он просто не хочет его видеть? Он не совсем уверен, какой из этих вариантов хуже, и собирается развернуться и бежать, заплатить ещё одну смехотворную сумму денег за такси в канун Рождества, чтобы его отвезли домой на обязательные два дня семейного времяпрепровождения, но затем дверь открывается. — Чего ты там стоишь? Задницу себе отморозишь, — усмехается Энтони, проводя его внутрь. Азирафаэль послушно следует за ним, благодарный за тепло, но он ведь тут не за этим. Кроули тоньше. Или не тоньше, а острее. Как будто у атомов, составляющих его лицо, больше цели. Любые намеки на детскую припухлость давно исчезли. На его лице появились новые морщины, которые углубляются и двигаются, когда он улыбается и поднимает бровь. Его волосы практически светятся красным благодаря свету позади него, и на мгновение Азирафаэлю становится семь, семнадцать и двадцать семь одновременно. Словно капсула времени из его самых счастливых моментов смотрит на него в уродливом рождественском свитере. — Друг связал его для меня, — объясняет Кроули, глядя на свой наряд со скромной ухмылкой. Спереди изображена змея в шапке Санты, говорящая «счастливого рождессства». Это смешно и в духе Кроули, и заставляет Азирафаэля чувствовать себя так, будто его ударил под дых долбанный морозный снеговик. — Выпьешь? — предлагает Кроули, а Азирафаэль садится на диван и кивает. Гостиная крошечная, и растения покрывают все доступные поверхности, делая её ещё меньше, но это выглядит мило. — Ёлки у меня нет. Подумал, что Монстера начнёт ревновать. Азирафаэль принимает напиток, приготовленный Кроули. Это чашка чая со вкусом корицы и мускатного ореха — его любимый, и он подаёт его в кружке со сколами. — Я боюсь и думать, сколько лет этому чайному пакетику, — наконец говорит он, вспоминая недопитую коробку, оставленную в прошлый раз. — Не переживай. Я купил новую пачку по специальному заказу. — Кроули отпивает свой напиток, это горячий шоколад, Азирафаэль в этом уверен, потому что он терпеть не может чай или кофе, даже если он делает вид, что пьёт его чёрным, «как его душа». Ему хочется спросить, откуда Кроули знал, что он придёт, но он не уверен, что ответ не заставит его почувствовать себя полным дураком, поэтому он просто пьет чай и улыбается так естественно, как только может. — Ты хорошо выглядишь… — Как дела? — Спрашивают они оба одновременно. — Спасибо, — усмехается Кроули. — Ты, конечно, тоже. — Ну и как ты? — Ты ведёшь себя неловко. — А вот и нет, — лжёт Азирафаэль. На самом деле так и есть. — Да. Ну давай. Выкладывай. Азирафаэль смотрит на Кроули, который смотрит в ответ, вызывающе приподняв бровь. У него всегда это хорошо получалось: позволять вам говорить что-то и притворяться, что это он вас заставил. Он всегда был рад побыть плохим парнем. — Я скучал по тебе, — наконец говорит Азирафаэль, глядя в свой чай, где собирается плёнка воды, покрытой известковым налетом. — Я скучаю по тебе. —Я здесь, — как всегда, подразумевается и без слов. — Ты тоже сейчас здесь. На сегодняшний вечер. Азирафаэль смотрит на него. — Ты можешь, пожалуйста снять этот чёртов свитер? — рявкает он, казалось бы, из ниоткуда. Сначала Кроули совершенно ошарашен, но затем его лицо расплывается в широкой улыбке, и он начинает маниакально смеяться. — Я должен сказать, Ангел, ты стал намного более напористым по сравнению с прошлым разом, — усмехается Кроули. — Или ты просто завидуешь, что у меня есть ещё один друг, который вяжет мне вещи? Азирафаэль чувствует себя абсолютно униженным, да, он на самом деле очень этому завидует. Завидует, что это не он смешит Кроули дурацкими рождественскими свитерами. Завидует тому, что этот новый Кроули с удовольствием носит такую нелепую вещь. Завидует, он не выпьет больше двух чашек из этой коробки чая. Завидует всему этому. Он ничего из этого не говорит, вместо этого предпочитая «хмф» и отпивая свой напиток. Когда Кроули садится рядом с ним, джемпера уже нет. Он смотрит на него с чем-то, чему Азирафаэль боится дать название. — Твои глаза стали более голубыми? — спрашивает Энтони с искренним любопытством. — Нет, это цветные линзы. Тебе они нравятся? — Что? Правда?! — Нет, конечно, придурок. Что это вообще за фраза такая? Стали ли твои глаза более голубыми? Ты же знаешь, что… прелюдии необязательны. — А я-то думал, что наша рождественская традиция — это нечто большее, чем просто секс, — сказал Кроули, притворно шокированный. Азирафаэль изо всех сил старается не обращать внимания на слабые края у этой улыбки и на ту улыбку, которую он выдаёт в ответ. — Это не традиция, — бормочет Азирафаэль. — Ой, не говори так. Это моя единственная традиция! — Он снова улыбается, положив голову на плечо Азирафаэля, и Азирафаэль чувствует тепло тела Кроули, прижатого к нему. — Ты останешься на ночь? — Это не обязательно — бормочет Азирафаэль, думая о том, чтобы войти в дом своего детства с воспоминанием о коже Кроули, впечатанной в его собственную. На самом деле, это своего рода богохульство — сама идея принести это в такое холодное место. — Оставайся, — говорит Кроули, уткнувшись носом в шею Азирафаэля, чтобы выцеловать свои слова. — Я хочу, чтобы ты остался. Азирафаэль, у которого и при нормальных обстоятельствах было очень мало решимости сказать Кроули «нет», чувствовал, что любые аргументы умирают на его губах. Он останется. Он останется на ночь, а утром снова пожалеет, что ушёл, но ночь будет того стоить. -- Солнце пробивается сквозь тонкие занавески на окне Кроули, но Азирафаэль не спит уже час. В соседней квартире плачет ребенок и взволнованно хихикают дети, но в остальном мир неестественно тих. «Сегодня Рождество», вспоминает он сонно. Он не задержится надолго. Он вернётся в дом прежде, чем кто-нибудь заметит, что он ещё не появился, и это будет как раз вовремя, чтобы выслушать чушь Гейба за утренним чаем. Но сейчас он довольствуется тем, что лежит и слушает дыхание Кроули. Ощущение его кожи на своей коже и то, как его нога змеится вокруг его тела. Конечно, он не может сказать об этом Кроули. Это ничему не поможет. И не то чтобы он об этом не знал. Это было проклятием его подростковых лет — слышать, как крутые друзья Кроули смеются над тем странным парнем, который был влюблён в него и следовал за ним повсюду. И это было проклятием его взрослой жизни, когда он попросил Кроули уехать вместе с ним и... И теперь он жил один в дерьмовой квартирке в Лондоне, работая над восьмым вариантом романа, который, как он был уверен, никогда не будет опубликован. — Ты посвятишь его мне? — спросил Кроули однажды. Они были примерно на том же месте, растянувшись на его кровати, пока Ази что-то записывал в свой блокнот. — Хммм… нет… — Что?! Почему нет? — потребовал Кроули. Выражение его лица было бесценным. — Я просто не думаю, что кто-то воспримет книгу всерьез, если она будет посвящена Энтони Джентони, — ухмыльнулся Азирафаэль. — Меня зовут НЕ Энтони Джентони! — вскрикнул Кроули, выбивая блокнот из рук Азирафаэля, вскарабкиваясь на него сверху. Его винтажная футболка с названием группы висит на нём так, что это может показаться нелепым, если бы это не было совершенно идеально. — Мне нужно помочь тебе вспомнить? — Я медленно учусь, — ответил Азирафаэль, когда Кроули начал рычать и осыпать поцелуями его горло. — Возможно, тебе придётся подойти к этому более основательно. — Я уверен, что справлюсь с этим, — мрачно ухмыльнулся он. — Конечно, если ты постараешься изо всех сил. Ты можешь сделать это ради меня? — Да, — Азирафаэль облизнул губы, чувствуя, как на них падает взгляд Кроули. — Да? — Да, Кроули. Азирафаэль не был таким наивным, как думали люди. Да, он пытался видеть в людях лучшее, но он также мог видеть и реальный мир. Прикосновения, секс, ночи, проведённые в обнимку друг с другом, как мишура вокруг дерева, были потрясающими, но это было всё, чем это являлось для Кроули. Немного флирта и веселья, а затем снова он снова будет целоваться с девушками в барах и притворяться, что не помнит его имени, когда его друзья об этом спрашивали. — Ты смотришь, как я сплю? — протягивает Кроули сонно, глаза всё ещё зажмурены от усталости. — Нет, — ответил Азирафаэль слишком быстро, чтобы это было правдой. — Жаль… Я целую вечность наблюдал за тобой, когда ты вчера заснул. Слюни текут только так, — ухмыляется Кроули, выглядя несправедливо привлекательным для человека, который сейчас слишком устал, чтобы открыть глаза. — Кстати, счастливого Рождества. Я рад видеть, что ты решил не прощаться со мной по-ирландски. Ужасный подарок, а у меня их уже дюжина. — У меня нет для тебя подарка. — Это ты так думаешь, — говорит Кроули с ухмылкой. Его глаза теперь открыты и смотрят на Азирафаэля сквозь щели, искушая его целым миром. — Полагаю, сейчас Рождество. — Да. И в этом году я действительно вел себя довольно хорошо… — Кроули меняет позу под выражением лица Азирафаэля. — Ладно, ну, я не был ужасен. Хорошо. Я вёл себя ужасно, но моя совесть живет в Лондоне. Я действительно не виноват… Азирафаэль целует Кроули, чтобы удержаться от слов, созревающих на его языке. --- Позже; настолько поздно, что ему придётся объяснять семье, почему он опоздал на 12 часов; достаточно поздно, чтобы поблизости зазвонили церковные колокола, а из соседней квартиры зазвучали рождественские фильмы, Кроули суетится на кухне, готовя очередную чашку чая. В комнате достаточно пространства только для одного человека, поэтому Азирафаэль прислоняется к дверному косяку и смотрит внутрь. — Видишь, как оно бывает, если ты не убегаешь посреди ночи? — спрашивает Кроули, не обращая внимания на лужи горячей воды, которые он пролил на стойку, пока разливал напитки. — Я бы принёс тебе завтрак в постель, если бы ты не проснулся в какой-нибудь нечестивый час. — Завтрак в постель? — фыркает Азирафаэль. — Осторожно, мой дорогой. Кто-то может подумать, что ты одомашнился. Кроули ничего не сказал на это, просто ухмыльнулся так, что, как знал Азирафаэль, подразумевало, что он что-то недоговаривал. Они молча идут в гостиную, где сидят бок о бок, и Кроули включает какой-то яркий мультфильм, который больше похож на лихорадочный сон, чем на развлечение. Это не имеет значения. Он не обращает на это внимания. Он думает о каждом мгновении, проведённом на этом диване, комковатом и неудобном. Запятнанным пролитым вином и чернилами из-под пера. — Этот твой взгляд, — задумчиво говорит Кроули, и когда Азирафаэль поднимает голову, он смотрит на него. — Какой взгляд? — Ты пишешь, да? — Откуда ты знаешь? — удивляется Азирафаэль. В его руках не ручка, а только ложка для хлопьев. А всё, что он пишет, невидимо для мира. — Когда мы были детьми, я видел, как ты делаешь такое глупое лицо… — Это не глупое лицо! — Глупое. И тогда я знал, что ты уже где-то не здесь. Он давно покинул нас. Я немного завидовал. И я думал, что это потому, что я тоже не хотел здесь находиться. Я бы предпочел иметь портал на Марс или что бы то ни было. Но… — Но? — Думаю, мне просто ненавистна была мысль о том, что я не могу быть там, где был ты. Тишина, кроме пронзительного смеха по телевизору. Кроули снова начинает есть хлопья. — Ты мог бы… — Ага. Я знаю. — Я не могу остаться, — говорит Азирафаэль с уверенностью, которая почти обманывает самого себя. — Я знаю. Азирафаэль подумывает сказать всё как есть: выложить своё отвратительное сердце на кофейный столик, чтобы Кроули наконец смог нанести смертельный удар. Он также видит что-то на лице Кроули, что-то невысказанное, черта, которую он не переступает, и Азирафаэль в равной степени отчаянно хочет узнать, что же это, но он также этим напуган. И тут у него звонит телефон. — Это Гейб. — Класс! Могу я ответить? — ухмыляется Кроули. — Абсолютно точно нет, — говорит Азирафаэль, принимая звонок. — Доброе утро, Габриэль. С Рождеством. — Ты где, жопка? Рядом с ним Кроули скорчил лицо и произнёс: — Жопка? — Опаздываю. Поезда задерживаются, ты ведь знаешь, как оно бывает. Кроули подмигивает. Азирафаэль бьёт его по ноге свободной рукой. — Ну поторопись, или я подарю Майклу твои подарки! —кричит Гейб и вешает трубку. — Я вижу, что он всё такой же очаровательный, как и прежде, — говорит Кроули. — Это точно. — Как долго он живет в Америке? — Три года. — И у него такой акцент? Вот чёрт, — смеется Кроули. — Мне пора идти, — вздыхает Азирафаэль. — Останься, — борется Кроули. — Они в любом случае будут на тебя злиться. По крайней мере, останься, и мы сможем заказать китайскую еду… или суши! Ты любишь суши. Он действительно любит суши, но Кроули смотрит на него так искреннее, что ему кажется, что он может взорваться прямо здесь и сейчас, и ему становится все труднее и труднее представить, как он уходит. — Лучше не стоит, — говорит он, поднимаясь с дивана. — Хорошо, ну, думаю, тогда увидимся. Кроули не двигается с места, бездумно дёргая выбившуюся из дивана нитку. Азирафаэль не может прочитать это его выражение, не может понять, чего этот Кроули от него хочет. В квартире тихо, слышен только саундтрек к маниакальному мультфильму, Азирафаэль собирает свои вещи: носки, спрятанные под кроватью, зубную щетку, выдёргивает зарядное устройство для телефона из розетки. И только когда он надевает туфли, он поднимает голову и видит Кроули, колеблющегося в дверях гостиной. — Я тут, эээ… — он откашливается. — У меня есть кое-что для тебя. Он держит подарок; небольшую упаковку, завёрнутую в праздничную бумагу. Он передает его, и Азирафаэль с благоговением принимает его. — Ты даже не знал, что я приеду, — слегка посмеивается он. — Я знал, — говорит Кроули. — С Рождеством. -- «Звуки музыки» звучат в гостиной, когда он входит в дом. Всё открытое и просторное, выкрашенное самой дорогой белой краской, наполненное мебелью, подобранной дизайнером, которому переплатили. Повсюду люди: братья и сёстры, племянницы и племянники. Майкл сидит у пианино и пьёт вино. Уриэль выходит из кухни в праздничном элегантном фартуке и сервирует стол четырьмя разными вилками. — О, ты здесь, — говорит он несчастно. — Мать шлёт свои извинения. Но у неё дела. — О нет. — Обед через час. Надеюсь, мальчик из большого города всё ещё может найти свою спальню? — спрашивает Уриэль. Азирафаэль смотрит на него, обдумывая, что позволило бы ему ударить брата без последствий, но Гейб влетает на кухню, одетый в хорошо подогнанный флис и дорогой на вид шарф. — Ази! — говорит он радостно. — Майкл должна мне 10 фунтов. Мы сделали ставки на то, появишься ли ты. — Да, эти поезда… — Не сомневаюсь! Почему бы тебе не рассказать нам о той пьесе, которую ты пишешь! — Это книга… — Верно! Это подарок? — спрашивает Гейб, заметив упаковку, спрятанную в его сумке. — Ой. Это для тебя. Странный выбор — принести что-нибудь только для себя, но, полагаю, драматургам мало платят, не так ли? Он начинает смеяться, а к нему присоединяется и Уриэль. У двери заметно движение, и тут появляется Майкл с пустым бокалом. — Чего смеёмся? О, это же городской мальчик! — Гейб живет в Лос-Анджелесе, я не понимаю, почему… — Полагаю, я должна тебе 10 фунтов! — Они продолжают без него, давая ему возможность ускользнуть и пробраться в свою комнату, чтобы немного отдохнуть. Его комната почти такая же, как он оставил её в прошлом году, и в позапрошлом году, и за год до этого. Очевидно, её регулярно убирали, потому что нигде не было ни капли пыли, а простыни были свежими, но в остальном никто не пытался что-либо с ней сделать. Она кажется более знакомой, чем его нынешняя квартира, хотя он не жил здесь уже много лет, как будто сама комната отпечаталась в его сознании. Он знает расстояние до кровати с закрытыми глазами; мог бы сказать вам порядок книг на полках, возможно, мог бы назвать размеры своего старого косплей-меча в углу. Он падает на кровать, роняя сумку к ногам. Он лежит, думает о Кроули и желает, чтобы он оказался где угодно, только не в этом месте, словно он снова подросток. Ему хочется вытащить несколько своих старых компакт-дисков, просто чтобы создать хорошее настроение, но пока он не будет шуметь, никто не станет его искать. Он смотрит на подарок. Очевидно, что это книга. Это будет что-то глупое вроде «Перепихоны для чайников» или что-то столь же неуместное, чтобы открывать это перед членами семьи, поэтому он начинает аккуратно разворачивать упаковку. Это блокнот. В кожаном переплёте из искусственной кожи крокодила темно-красного цвета. Он начинает перелистывать страницы, когда что-то выпадает. Письмо. Дорогой Азирафаэль, Если ты читаешь это, то это потому, что ты, как и ожидалось, был у меня на Рождество по нашей маленькой традиции. Ты, наверное, возразишь, что это не традиция, но я замечаю, что радость от написания писем состоит в том, что тогда тебе гораздо труднее спорить со мной. Я уверен, что мы хорошо провели время. Как и всегда. Этот блокнот предназначен для того, чтобы ты мог записать все свои замечательные мысли. Сказать, что я завидую этим страницам — ничего не сказать. Я знаю тебя всю свою жизнь и до сих пор не желаю ничего, кроме способности проникнуть в твою голову и понять, о чём ты, чёрт возьми, думаешь. Мне интересно, например, знаешь ли ты, что я люблю тебя. Мне кажется невозможным, чтобы это было не так. Ты всё знаешь. Но Анафема предположила, что, возможно, ты (и это цитата её, а не моя) «такой же идиот, как ты (я)». Поэтому я пишу тебе об этом. На самом деле, это очень походит на «Реальную любовь», а я знаю, как сильно ты любишь этот фильм, поэтому я могу только надеяться, что эта новость принесёт хотя бы немного радости в этом отношении. Я несу чепуху. Тебе бы понравилась Анафема. Она вяжет и называет меня придурком, так что это у вас общее. Прошло много времени с тех пор, как я видел Люка, Хаса и всех остальных. Я знаю, что они тебе не нравились, и мне жаль, что я никогда не заступался за тебя перед ними. Думаю, мне никогда не хотелось говорить им, что ты меня не любишь, потому что даже тогда я не хотел рассматривать такую возможность. Но это не оправдание, я знаю это. Прежде чем попрощаться, я довольно сильно ударил Лигги, так что, надеюсь, это начало. Мне трудно даётся общение. Иногда даже с тобой. Ты человек, которого я знаю больше всего на свете, и мы не общались уже много лет. В последнее время занимался с тобой сексом больше, чем разговаривал с тобой, и, хотя 15-летний Энтони не увидел бы в этом проблемы, думаю, я бы предпочёл просто поговорить с тобой. Например, я ничего не знаю о твоей жизни в Лондоне. А я бы хотел знать. Я довольно регулярно мучаю себя, представляя, как какой-нибудь учтивый парень видит, какой ты замечательный, и увозит тебя в Рим или куда-то ещё. Затем я чувствую себя ужасно, когда надеюсь, что у тебя никого нет, потому что я не хочу, чтобы ты был одинок. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Но мне также хотелось бы быть тем учтивым парнем в Риме. Хотя даже здесь я не этот учтивый парень, так что шансов на это нет. (Писать письма сложно. Я только что сделал перерыв, чтобы дать руке отдохнуть. Почему я не напечатал это? Или не отправил голосовое сообщение? О да! Реальная! Любовь!) Я почти сразу пожалел, что не поехал с тобой. На самом деле мне следовало бы это сделать, но я уверяю тебя, что в тот момент я не мог этого сделать. У меня не было семьи, на которую можно было бы положиться. У меня не было навыков, будущего или чего-то еще. Всё, что у меня было — это репутация, которую можно получить, будучи частью банды Люка. Глупо, очевидно. Но я думаю, что лучше я был бы тем, кто тебе нравился издалека, чем тем, кого ты ненавидел бы вблизи. Я уверен, что ты это уже знаешь. Я думаю, ты знаешь обо мне больше, чем я сам. Мне просто нужно было знать, что ты знаешь, и в конце концов… Рождество — это время, чтобы признаваться в любви. (Извини, но мы должны были поверить, что у той женщины было неидеальное тело? О чём была вся эта сюжетная линия?! Не совсем понимаю, почему тебе нравится этот фильм, но это для другого письма). Поэтому. С Рождеством. Я люблю тебя. Увидимся в следующем году. Кроули. P.s. Надеюсь, ты напишешь здесь свою следующую книгу. На самом деле, я уже начал её за тебя. Азирафаэль уставился на бумагу, ожидая, пока исчезнут чернила или что его братья прибегут с криком «ШУТКА!» Но этого не происходит. Перечитав постскриптум, он открывает блокнот и видит, нацарапанное тем же неряшливым почерком: «Посвящается Энтони Дж. Кроули» Звонок звонит, и Азирафаэль пугается. Каким-то образом он забыл об обеденном звонке. А также концепцию обеда, место, где он находится, и его собственное имя. Кроули любит его? Звонок прозвенел снова. — Азирафаэль! — Майкл появляется в двери, слегка покачиваясь. — Обед. — Да. Обед. Верно. Письмо ощущается в его кармане как бомба, Азирафаэль следует за Майклом в столовую, где все сидят и ждут его прибытия. — Наконец-то! — говорит Гейб, драматически закатывая глаза, и начинает выхватывать нож для индейки из рук Уриэля. — Опять плачешь из-за книги, братишка? — Я… — начинает Азирафаэль. Оглядывая свою семью, все из которой смотрят на него с разной степенью презрения и раздражения, он принимает решение. — Мне нужно идти. — Фу. Я должен тебе еще 10 фунтов, — говорит кто-то в сторону Гейба. Однако Азирафаэля это не волнует. Он разворачивается, делая два шага к своей комнате, где хватает неоткрытую сумку и выбегает из дома. -- Учитывая, что он только что заработал Гейбу 20 фунтов, Азирафаэль не слишком расстроился из-за того, что на выходе забрал ключи от его джипа. Он действительно чувствовал себя немного неловко из-за того, что сделал слишком широкий поворот и побежал по розарию своей матери, но это за то, что он оказался у него на пути. Дело не в том, что он не умеет водить, просто прошло много времени и это очень большая машина. К счастью, дороги пусты, и он быстро осваивается, подъезжая к парковке между церковью и пабом. Он мчится через улицу, почти не обращая внимания на встречные машины, прорывается через тёмные ворота и поднимается по ступенькам. На этот раз он не колеблется, прежде чем постучать. Кроули подходит к двери и выглядит совсем другим человеком, чем несколько часов назад. Глаза у него красные, взгляд стеклянный, и от него пахнет вином. Когда он видит Азирафаэля, покрасневшего от бега, его гримаса тает. — Ты не доставщик пиццы. — … ты живешь наверху пиццерии и заказываешь доставку? — это всё, что Азирафаэль может сказать, потому что, как только он видит Кроули, его разум сдаётся. — Рождество, — пожимает плечами Кроули. — Э… ты здесь на третий раунд? Он дерзко улыбается, и если бы Азирафаэль не прочитал то, что он написал, и не увидел его в дверном проеме прежде, чем тот понял, кто это, то, возможно, ему бы удалось его обмануть. — Ты… ты меня любишь? — требует он, не сводя глаз с любых изменений в выражении лица собеседника. На его щеках появляется румянец. — Может лучше поговорим об этом внутри? Боюсь, я довольно хладнокровен. Мне нужно много тепла. Азирафаэль следует за ним, как и накануне вечером, но кажется, что весь мир изменился. Больше нет Кроули в рождественском свитере. В комнате нет чая. Между ними нет даже намека на неловкость, потому что вместо этого Азирафаэль крепко сжимает сердце Кроули в кулаке в том самом месте, где, как он думал, ему, возможно, придётся вырвать своё собственное. —Энтони, если это шутка… — предупреждает он, его голос едва держится. — Немного странная шутка, — пожимает плечами Кроули. — Не уверен, что я сам до конца её понимаю. — Кроули, — говорит Азирафаэль. — Я люблю тебя всю свою жизнь, и большую часть этого времени я думал, что какая-либо взаимность невозможна. Поэтому, пожалуйста, просто ответь на вопрос. Ты любишь меня? — Да, — говорит он. Они не похожи на двух влюбленных людей. Азирафаэль выглядит практически враждебно, глядя на Кроули, который почти съёживается от собственной честности под интенсивным вниманием другого человека. А потом всё оно пропадает. Годы, проведённые врозь; боль от расставания и боль от того, что тебя оставили. Всё это исчезает, и они целуются, оба тянутся друг к другу, как два человека без кислорода. Кроули, оставляя свой дерзкий вид, прижимает Азирафаэля к стене, осыпая его губы поцелуями, словно молитвами. В них читается жадность, отчаяние и радость. Руки притягивают головы ближе друг к другу, и всё это мягкость, граничащая с насилием, но за этим стоит потребность. — Ты не знал? — Кроули тяжело дышит, прижимаясь лбом к лбу Азирафаэля, когда поцелуи замедляются. — Нет. Я думал, это просто… — Нет. — Он снова его целует. — Почему ты ничего не говорил? — Я подумал… если бы ты всё ещё хотел, чтобы я был с тобой, ты бы попросил ещё раз. — А ты бы сделал это? Поехал бы со мной? — Если бы ты позволил мне, — пожимает плечами Кроули. — Поехали со мной — это не вопрос. — В Лондон. Или Рим. Или куда-нибудь ещё. Давай поселимся в необычной деревне, и я буду писать, а ты сможешь заняться садоводством для старушек, и мы сможем быть вместе. Пожалуйста. Пожалуйста, Кроули, поехали со мной. Единственный ответ Кроули — поцеловать его ещё раз, потащив Азирафаэля не в спальню, а в гостиную. Пуховое одеяло лежит на диване, а телевизор показывает «Реальную любовь». Кроули целует его в последний раз, прежде чем мягко отстраниться. — Хочешь выпить? — спрашивает он, и Азирафаэль кивает. Пиццу привезут, и они закончат просмотр фильма, пока будут есть и красть поцелуи со вкусом моцареллы. Они будут разговаривать и обниматься, а Азирафаэль заснёт, прижавшись к боку Кроули, пока ему не придется разбудить его, чтобы затащить в кровать. Утром Кроули проснётся достаточно рано, чтобы принести Азирафаэлю хлопья в постель, и они ещё немного поговорят. Они вернут машину Гейба, а Азирафаэль к шоку всей своей семьи представит Кроули как своего парня. Они будут говорить о прошлом, но не много. Они будут больше говорить о будущем, обещание которого сохраняется в каждом прикосновении. Азирафаэль сядет в постели, их постели, и начнёт писать что-то совершенно новое. Некоторые из их планов осуществятся, а другие нет. Но они будут вместе и будут счастливы. Но сейчас Азирафаэль слушает звук кипящего чайника и нажимает кнопку воспроизведения фильма. Это очень счастливое Рождество.