Вернись

В первый раз Вова Адидас услышал о новой болезни из разговора за ужином, когда к отцу приехали партнеры из Москвы. Ольга, жена друга отца, тогда весь вечер молчала, а под конец ушла в другую комнату с мокрыми глазами. Как оказалось, она только недавно узнала о том, что беременна. А в начале этого года по стране прокатилась новость о трагедии в Элисте — 75 новорожденных были инфицированы из-за халатности медсестры. Ольга уже пережила один выкидыш, и чуть ли не в панику впадала от каждой тревожной новости. Тогда они надолго не задержались. Игорь, папин друг, быстро изложил суть предложения, искренне поблагодарил всех, и они с женой уехали. Вова тогда напрягся, но отец и оставшиеся его быстро успокоили. Сказали, что эту заразу какой-то не местный привез, и что в их краях такому взяться неоткуда. Передается она среди отбросов, не достойных зваться мужиками, а такие только в Америке и водятся. Здесь с пидорами разговор короткий. Вова тогда успокоился и забыл об этом разговоре. Разве что слова отца о пидорах ещё крутились в голове. Вспомнился тот странный месяц, когда Кащея перед посадкой по ментовкам таскали. *** Тогда он практически прописался у Никиты, всё помочь старался, подыскать кого на выручку. Конечно, никто им не помог в тот раз, слишком муторно было впрягаться за вчерашних щеглов. И оставалось только сидеть в тишине на кухне, курить не сигареты даже, а труху пыльную, и просто ждать. Уже два раза приходили с обыском, таскали в отделение через день, а последний раз оставили на ночь. Вова тогда не спал, и дверь открыл измотанному Никите через секунду — подлетел с расшатанной табуретки, едва заслышав шорох у двери. Они уже неделю почти не разговаривали, — Вова не мог найти нужных слов, а Никита на себя не был похож, осунулся, и казалось его сил хватало только на то, чтобы ноги передвигать, а разговаривать уже не получалось. В тот день они много говорили. Вова гнал от себя мысли, что может быть, это последний раз. Но внутри всё разрывалось и голоса кричали «навсегда, навсегда». Заберут его, и УДО пообещают за повинную, и срок дадут божеский, но он не вернется больше. Не выживет в тюрьме, сломается. Он же тощий весь, нескладный, вечно с горлом больным да соплями ходит. Так и сказал ему тогда, как из ванной вышел. Налетел с упрёками, мразью назвал последней. За то, что думал только о себе. Никита, уже засыпать собиравшийся, весь подобрался, и зарядил так, что комната перед глазами поплыла. На одних рефлексах Вова удержался на ногах, и теперь выхватил уже Никита. Ударил один раз, в челюсть, и сам по стенке сполз вниз, обхватывая голову. Никита тогда поднять его попытался, руку дал, но вместо этого Вова его перехватил поперек туловища и утянул на себя. А дальше… до сих пор подумать страшно. Это сейчас у него Наташа и уже пол суммы в заначке на кольцо, а тогда что-то безумное нашло на обоих. Вова почему-то всегда знал, что Никита «другой». Не ловил его ни на чем, никогда не спрашивал, просто знал. И может из жалости решил пойти навстречу? Дать хоть что-нибудь, напоследок, на прощание. Потом спрашивал себя, было ли это только жалостью к Никите, с которым утром они попрощаются на несколько лет. И сам старался себя убедить, что да, да, вот так он его поддержать хотел, дурак. Он сам целовал Никиту, прижимал к себе, гладил везде. А тот будто окаменел сначала, смотрел испуганно, а потом расслабился в Вовиных сильных не по возрасту руках, и сам не отпускал до утра. А утром Вова выл раненым зверем, когда не им не дали попрощаться. Выволокли из квартиры Никиту, а его держали, пока в машину паковали. Вова тогда выбежал на мороз в одной майке, кричал вслед, разбил руки о стену дома. А потом наступила тишина. В этой тишине он пролежал до обеда уткнувшись лицом в его полотенце, в тишине забирал вещи из его квартиры, в тишине докурил его бычок из банки с окурками. *** В ту ночь Вове снова снился Афганистан, реки крови и последние крики товарищей, погибающих за обломками и столбами дыма.