Гнев, Милосердие и Кара

Мог ли кто вообразить, что у Гнева Господня добродушное лицо? Или такие обманчиво изысканные манеры? Пробирающая до мурашек тёплая улыбка и чарующий, пьянящий голос, обволакивающий всё естество и захватывающий каждую клетку не только тела, но и души, отвергая тем самым любую попытку сопротивления? А кто бы подумал, какие бережные у него могут быть руки, вынимающие ещё ничего не понимающую душу из, казалось, только недавно дышащего полной грудью тела? Кто бы знал, что у Милосердия Господня такие холодно-льдистые глаза, способные одним взглядом уничтожить грешника на месте? А цепкая хватка душит, заставляет искренне бояться и практически жаждать умереть дважды, на собственной шкуре ощущать свое же ничтожество и конечность в сравнении с этой необъятной неодолимой силой? Или что у него властная армейская выправка, подминающая под себя каждого осмелившегося сказать что-то против Верховного Решения? На самом деле под пятой Милосердия побывал каждый, наверное, десятый в Аду. И это злило. А ещё злило то, что это злило. Аластор никогда не зависел от чего бы то ни было при жизни: алкоголь, наркотики, азартные игры, секс и иже с ними — ровным счётом ко всему он оставался равнодушен. Кто же знал, что посмертие так его удивит? До неприятного скрежета в зубах, ведь зависеть от чего-то — от кого-то — оказалось довольно-таки «очень не очень». Даже сейчас, по прошествии стольких лет, память об Азраиле, ангеле смерти, оставалась по-прежнему свежа, как и в день кончины, которая доставляла демону особую боль. Столь глупый и бесславный конец — явно не то, чего бы хотела себе пожелать такая патетичная и яркая личность. «Мы ещё увидимся!», — так он сказал тогда, когда одним грубым сильным рывком Азраил скинул его с Небес после Суда. Это были не просто слова, то было обещание. Будущий Радио-демон видел как за с секунду до того, как пучина преисподней поглотила его, ангел растянул губы в мягкой улыбке и едва слышно произнёс: «Буду ждать, оленёнок». И лишь на одно мгновение, на какой-то мизерный промежуток показалось, что наконец-то в глазах Гнева промелькнула искра интереса. Аластор питался ей. Она придавала ему сил все прожитые в Аду годы. Не то чтобы он нуждался в моральной подпитке в Геенне — нет, он вовсе не сокрушался, что не попал в Рай. Убивая, Аластор прекрасно отдавал себе отчёт в том, на что обрекает свою душу. На самом деле тогда, падая и смотря снизу на облачённого в чёрное ангела, — и даже ещё раньше, — он видел существо, не иначе как достойное себя. Такого же, как и сам демон. В чём разница? Её нет. Они оба жнецы, оба олицетворение силы и доминирования над человеком, символ неизбежности смерти. А ещё. Аластор знал этот взгляд. Он столько раз видел его утром в зеркале, в витринах мимоходом и в отражении испуганных глаз за мгновение до смерти их обладателя. Это наслаждение, упоение своим верховенством над кем-то. Чувство превосходства. Милость Божья явно не был святошей, как бы абсурдно это ни звучало. Ему определенно нравилось причинять душам боль, — прямо перед Радио-демоном на Суд отправилась какая-то благодетельная овца — из приюта, кажется, — так вот кислее мины, чем у Азраила тогда, когда ему приходилось быть обходительным, нельзя было найти нигде больше. Когда же подошёл черед Аластора, Гнев не иначе святой воды попил или что там у них силы пробуждает? Будто воспрянув духом, ангел отыгрывался на нём во всю мощь: топтал, кидал, швырял и всё это, радостно сверкая глазами. Короче говоря, поглощал его дух. Делал, то же, что и он когда-то. Два охотника наконец встретились. Гнев Господа и Кара Человека. Ровня. Хотя… Пока ещё нет. Не полностью. Всё-таки простая смертная душа, хоть и ставшая исчадием Ада, не может так сразу встать на один уровень с архангелом. Поэтому нужна сила. Сила, способная преломить барьер между Адом и Раем, обрушить Небеса и в конце поглотить тот шип, который так въелся в эфемерную плоть души. Или позволить ему поглотить себя — это уже неважно. Став единым целым, подобные мелочи волновать их будут в последнюю очередь. Ничто не даётся просто — мама всегда учила его этому, а потому Аластор сразу же по прибытии в Ад занялся решением, вставшей перед ним задачи. Долго, кропотливо: сначала свержением владык, затем заключением сделок со многими и многими грешниками, оборотом душ и приумножением собственной мощи он и по сей день движется к цели. Только вот этого оказалось мало. Последние десять лет всё равно что были потрачены впустую, нужный порог совершенно не хотел преодолеваться, а начавшиеся чистки усугубили ситуацию, — после первой же Радио-демона серьёзно ранили и половина накопленного канула в Лету. Пожалуй, он мог бы и сам туда отправиться, если бы не помощь «извне». Грёбаный договор с тем загадочным оборванцем сильно ограничивал и уязвлял гордость и это банально бесило. А тот факт, что прошедшие семь лет, пока тело восстанавливалось, ему, могущественному Аластору, приходилось прятаться на задворках, выводило уже на новый уровень ненависти ко всему сущему. Честно признать, он почти отчаялся. Почти. Господь милостив ко всем своим детям, даже заплутавшим, поэтому — и никак иначе — он не мог объяснить так удачно подвернувшейся под руку адской принцессы с этим её смехотворным отелем. Если прямой путь не сработал, нужно найти лазейку: либо через самого владыку Ада, либо через его дочь. Лишь бы добраться уже до этих изящных рук, несущих смерть и успокоение. Он много и часто думал: как это будет? Такая долгожданная, вымученная встреча. Мечта, заставляющая нервно выкручиваться суставы и закусывать губы. Тело пробирала лёгкая дрожь каждый раз, когда мозг проецировал момент их единения. Он или я. Навеянный воображением звук трескающихся костей, сладкая боль и терпкий запах смешавшейся ангельской и демонической крови. От наслаждения свихнуться можно. Зрение становится туннельным, как у хищника, преследующего добычу. Не в правилах Аластора догонять дичь, но во всяком же правиле найдется хотя бы одно-единственное исключение, влекущее за собой тошнотворно-неправильный, но столь одуряющий и желанный спектр эмоций. О, а конкретно это Исключение того стоило, Радио-демон мог бы дважды пустить душу с молотка ради него, наплевав на все свои принципы. Хотелось, очень хотелось быть затоптанным и униженным им. Чтобы искры из глаз и дыхание — одно на двоих. Хотелось запустить пальцы в чернильные волосы и проломить кость, прижаться грудью к чужой груди и насильно срастить их рёбра, стать единым могучим существом, новым повелителем обрушившегося мира. Слышать в голове его голос. Такой мягкий, глубокий, повелевающий. Брать бразды в свои руки, управлять, доминировать, уничтожать. Блять, ещё немного, Азраил. Обещание будет сдержано. Аластор не разбрасывается словами попусту. — Ал? — Да, дорогуша? — Там у нас опять стену снесли, — Чарли помялась, явно чувствовалось, как ей неловко. — Не мог бы ты?.. — В чём вопрос? Конечно! Жизнерадостный тон Радио-демона обнадёжил девушку и она, успокоенная, улыбнулась уже шире и увереннее. — Спасибо. Кстати, Аластор? — Да-да? — А о чём ты так сосредоточенно думал? Было похоже, что, ну… — Да? — улыбка из дежурной стала заинтересованной. Чарли глубоко задумалась прежде чем неуверенно ответить: — Твоё лицо было таким, знаешь, как это говорят: воодушевлённым и мечтательным. Будто бы ты… По отелю разнёсся раскатистый смех, от которого у Хаска вся шерсть встала дыбом, а выроненная бутылка с дешёвым пойлом больно резанула по сердцу и, пока он с видом отца, потерявшего не иначе любимого ребёнка, которого намеревался сделать наследником всего своего многомиллиардного состояния, собирал осколки, в холле показались оба управляющих. Они, как и обычно, обменивались короткими фразами — учтиво и будто даже по-дружески, ничего нового, но бармен всё же углядел кое-что. Он не успел распознать эту едва заметную эмоцию, промелькнувшую на лице Аластора в то мгновение, когда демон только зашёл, однако, походило на то, будто тот был пойман с поличным или, даже полностью не осознав оного, попросту не сообразил моментально скрыть ее за маской. Лицо же принцессы можно было описать одним словом: «Прозрение». И это определенно точно не давало ответа на возникший вопрос, а очень даже наоборот. — Интересно… Ай, бля! Погибшее дитя неблагодарно потребовало жертвенную кровь от своего отца.