Неделимы

Анна сидит на ступеньках перед входом в хижину, смотрит вдаль. Её взгляд потухший и пустой. От неё словно осталась одна лишь оболочка, внутри нет души, она покинула это тело и ушла в лимб. — Я знаю, что ты здесь. Себастьян вздрагивает, но всё же сбрасывает чары невидимости и предстаёт перед ней. Два года назад он совсем не был бы удивлён тому, что она почувствовала его присутствие. Они всегда друг друга… чувствовали. Настроение, состояние. Они были связаны крепко-накрепко, и у Себастьяна даже мысли не возникало, что эта связь когда-нибудь лопнет, больно ударив по ним обоим. Но она всё равно и сейчас понимает, что он здесь. — Чего ты хочешь? — Анна не называет его по имени. Ни разу не назвала с тех пор… — Просто хочу побыть с тобой. Анна молчит, снова смотрит вдаль. Он делает шаг навстречу, останавливается, словно испуганный, поджавший хвост пёс, готовый к тому, что его вот-вот прогонят. Он молил её о прощении, молил тысячу раз. Тысячу раз клялся, что больше никогда… Анна молчит. Себастьян, осмелев, садится рядом с ней. Впервые за несколько месяцев они находятся так близко друг к другу. Её золотисто-карие глаза, растрёпанная чёлка, круги под глазами, впалые щёки. А в детстве их частенько путали, с усмешкой на грани боли думает он. Они были похожи — Анна тогда носила короткие волосы, она сама просила Себастьяна их стричь. Им потом доставалось от родителей, особенно почему-то именно Себастьяну, но он не мог ей отказать. Роста они тоже были одинакового. И оба пухлощёкие, юркие, весёлые. В Хогвартсе Анна начала меняться. Отрастила волосы, принялась заплетать их в сложные причёски, следила, чтобы её одежда была аккуратной. Себастьян посмеивался над сестрой, иногда дразнил её, но не мог не признать, что длинные волосы шли ей больше, чем мальчишеская причёска. Летом после Хогвартса мама впервые не разрешила им спать в одной кровати. Себастьян тогда очень разозлился. Да, в Хогвартсе они всё время были вместе, но в спальню девочек мальчишкам вход был заказан. Теперь же родители отчего-то решили распространить это правило и на их собственный дом. Да и Анна совсем не пыталась их переубедить. Но она ведь его. Его сестра. Никого ближе не будет. Себастьян усмехается этим воспоминаниям. Неужели он уже тогда?.. С раздельной ночёвкой пришлось смириться. А ещё через пару лет он и сам, накрытый созреванием, дистанцировался от неё. Но вскоре умерли их родители, и это горе снова сблизило их. Они остались одни друг у друга, одни в целом мире. Дядюшка Соломон не в счёт. Они снова стали неделимыми. Правда, с ними ещё был Оминис. За несколько месяцев до того, как на Анну наложили проклятье, Себастьян даже начал ревновать сестру к нему. Очень уж часто и близко Анна и его лучший друг общались. Себастьян видел, как она ищет Оминиса взглядом в общей гостиной, в Большом зале и библиотеке, и злился, злился, отрывал себе кончики ногтей и до боли сжимал кулаки. А потом Анну прокляли. И уже он сам пытался почаще водить Оминиса к ней, лишь бы хоть немного её развеселить. Тогда он думал, что согласился бы… разделиться с ней, если бы знал, что это ей поможет. Если она захочет быть с кем-то, кроме него… Глупо было об этом думать. Ей бы это не помогло. И он её никому не отдаст. Она его сестра. Анна ёжится, обнимает себя за плечи. Уже и правда прохладно, Себастьян поспешно стаскивает с себя мантию, чтобы укутать её, но до того, как успевает это сделать, Анна поднимается и уходит в дом. Он идёт за ней, в мыслях ожидая, что она сейчас закроет дверь перед его носом. Она не закрывает. Себастьян устраивается в углу за столом, наблюдает за ней. Она несколько раз рвано вдыхает, словно бы не в силах наполнить тело достаточным количеством воздуха. Себастьян волнуется, хочет подойти к ней, но она протестующе отмахивается. Отдышавшись, ставит перед ним тарелку с запечёнными овощами, вареные куриные яйца и тыквенный сок. — Ты сама ела? — Ела. — Точно? — Себастьян. Она говорит с раздражением, но всё же впервые за долгое время называет его по имени. Он утыкается в тарелку, без особого аппетита жуёт морковь и картофель. Она тоже смотрит на его тарелку, но не на него самого. А затем идёт к своей кровати и задёргивает занавеску. Он отодвигает недоеденные овощи и сверлит эту несчастную занавеску взглядом. — Хочешь, чтобы я ушёл? — как будто у занавески и спрашивает. Но ему никто не отвечает. Снова чувствуя прилив тревоги, он торопится подойти к кровати, отдёргивает полог. Анна лежит на спине и смотрит в потолок. По щеке катится одна-единственная слезинка. Он молча ложится рядом. Тоже на спину, тоже смотрит в потолок. И тоже чувствует слезинку на своей щеке. Если она сейчас его прогонит, он просто пойдёт и сбросится с обрыва. Он принимает эту мысль как данность. Это не угроза, не навязчивая идея. Это просто… просто так будет, и всё. Он никому об этом не расскажет. — Обними меня, — вдруг просит она. Себастьян обнимает. Прижимает её к своей груди, гладит по собранным в пучок волосам. Осторожно вытаскивает из них шпильки, распускает по плечам. От её волос пахнет соломой, отваром из полевых цветов и домом. Он не выдерживает, зарывается в них носом, и она в ответ обнимает его покрепче. Анна так и засыпает, прижавшись к нему. Он хочет хотя бы снять туфли со свесившихся с кровати тонких ног и размотать шарф на шее, но боится её потревожить. Мысленно представляет, как передаёт ей собственную жизненную силу. Сколько лет жизни ему отведено? Пусть забирает их все. — Я люблю тебя, — шепчет он еле слышно. Анна дышит глубоко и ровно, лицо её расслаблено. Себастьян думает о том, что они впервые за шесть лет снова спят в одной постели. *** Он прилетает к ней каждый день. После занятий хватает метлу и несётся в Фелдкрофт. Садится на ступеньки рядом. Они редко перебрасываются короткими фразами. Чаще молчат. Себастьяну страшно сломать эту хрупкую связь, которая, кажется, снова начала возникать между ними. Если бы он встретил боггарта, тот бы непременно обернулся Анной, которая снова и снова выгоняет его прочь. О том, что боггарт мог бы обернуться умирающей Анной, он старался и вовсе не думать. Нет, сейчас Себастьяну не справиться с боггартом. Заклинание Редикулус бы не помогло. — Ты должен готовиться к выпускным экзаменам. Не нужно прилетать каждый день, — говорит Анна, кутаясь в его мантию. — Я готовлюсь. Экзамены… Анна ведь прекрасно понимает, что она необходима ему как воздух. Какие могут быть экзамены, если он начнёт задыхаться? — Если преподаватели узнают, что ты каждый день удираешь из школы, тебя исключат. — Не узнают. — А что ты собираешься делать после окончания? — Не знаю… — Себастьян замолкает. Он больше не стремится строить планы так далеко. — Это от тебя зависит. Анна снова вздыхает, снова рвано, пытаясь набрать в лёгкие побольше воздуха. Он кладёт руку ей на плечо, гладит осторожно, когда она наконец выдыхает. Анна морщится, съёживается, комкая в руках ткань его мантии. Он каждый день вглядывается в неё, каждый раз надеется, что боли стало меньше, что боль стала реже. Он убеждает себя, что это действительно так. — Пойдём в дом, — зовёт она, поднимаясь на нетвёрдых ногах. Её слегка пошатывает. Себастьян поднимается следом, придерживает её за талию, не давая потерять равновесие. В хижине она скидывает его мантию, шарф, туфли, забирается под одеяло. Он следует за ней, тянется поближе. Трогает маленькие холодные руки, осторожно трёт и гладит их своими ладонями — большими и тёплыми. Анна смотрит на это со слабой улыбкой. Он сам не может не улыбнуться в ответ. — Почему ты приходишь каждый день? — спрашивает она. — Просто хочу быть с тобой. Анна не уточняет, что он имеет в виду. Лишь вздыхает и кладёт голову ему на грудь. Себастьян уже привычным движением вытаскивает шпильки, расплетает волосы, осторожно расчёсывает их пальцами. А потом заглядывает ей в глаза. Ему кажется, что они снова блестят, как раньше. Он соскальзывает с подушки пониже, чтобы их лица оказались на одном уровне, пытается рассмотреть этот блеск, пытается сохранить его. — Себ… — Анна улыбается такой же озорной улыбкой, как и прежде. — Ты что делаешь? А затем вдруг тянется и несильно кусает его за нос. Себастьян морщится, смеётся, хочет укусить её в ответ, но вместо этого целует в губы. Поцелуй короткий, смазанный, Себастьян торопливо отстраняется, смотрит на неё с опаской. Анна не выглядит удивлённой. Она лишь прикрывает глаза, на обычно бледных щеках — еле заметный румянец. — В Хогвартсе ведь полно девчонок, Себ, — произносит, не глядя на него. Говорит о девчонках. Не о том, что они родные брат и сестра. Но ни то, ни другое просто не может быть аргументом для Себастьяна. Она его, они неделимы. — Они не ты. Никто не может быть ближе тебя. — И давно ты так решил? — Не знаю… Наверное, давно. От признания не становится ни легче, ни тяжелее. Он просто озвучил это как факт. Который, похоже, уже давно был ей известен. Анна молчит. Себастьян медленно приближает своё лицо, снова чувствуя себя псом, которого вот-вот прогонят. Анна не шевелится, когда он утыкается ей в шею. Он хочет, чтобы она тоже его обняла, он хочет, чтобы она тоже его любила. Ему жизненно необходимо понимать, что Анна его любит. — Себ… Он смотрит на неё. Анна улыбается грустно. Гладит его по волосам, очерчивает пальцем линию скул, губы. — Пути назад не будет, Себ. — Мне и не нужно. — Да… Я знаю. Он целует её, осторожно, нежно касаясь бледных, искусанных и потрескавшихся губ. Анна не отстраняется. Она хрупкая, хрустальная, она его… Хочется углубить поцелуй, но он сдерживает себя, лишь едва-едва проводит языком по её губам, почувствовав, как его слегка царапнула их сухая кожа. Лёгкий солоноватый привкус крови. Его не волнует и никогда не волновало, правильно это или неправильно. Есть он и его сестра, и между ними никого не должно быть. Возможно, Соломон тоже это каким-то образом понял, и в том числе потому так настойчиво пытался оградить Анну от него. Не только из-за тёмных искусств. Но теперь его нет, и больше никого не будет между ними. Он отстраняется, смотрит в её полуприкрытые глаза, смотрит на губы — ранка на нижней слегка кровоточила. Себастьян касается пальцем, стирает кровь, целует и зализывает её языком. Проводит носом по щеке Анны, с наслаждением вдыхает запах кожи. Лёгкий поцелуй в скулу, в чувствительную точку под ухом — Анна закусывает свою многострадальную губу, наклоняет голову в противоположную сторону, давая ему больше пространства. Он уже полностью залезает на неё, она лежит под ним на спине. Себастьян опирается на руки, чтобы не придавить её, скользит поцелуями по её шее, у него перед глазами всё горит и плывёт, но он пытается не отпустить себя, вслушивается в дыхание сестры, боясь, что ей снова начнёт не хватать воздуха. Но нет, Анна вдыхает глубоко, рвано, но не задыхается. Он дотрагивается пальцем до пуговиц на её шерстяной жилетке. — Могу я?.. — Можешь, — отвечает Анна, не давая ему договорить. Он расстёгивает ряд больших круглых пуговиц, затем ряд мелких — на рубашке. Под рубашкой у Анны — светлая сорочка. Себастьян чувствует горечь, осознавая, что под тремя слоями одежды она ещё худее и меньше, чем кажется на первый взгляд. Он целует её ключицы, впадинку между ними. — Я ужасно выгляжу под этим всем, — говорит она, когда Себастьян стаскивает с неё жилетку и принимается за рубашку. Просто спокойно говорит, не пытаясь его остановить. — Мне всё равно. Главное — это ты. Он видит узкие, острые плечи, руки, покрытые синяками и подзажившими язвами. — Я предупреждала, — говорит Анна всё с тем же убийственным спокойствием. — Это из-за… — Проклятья, да. Какие-то появляются сами, какие-то я набила, когда падала в обмороки. Ему больно. Он мягко трогает губами каждую ранку, каждый синяк. Едва касается, чтобы не давить сильно. — Не противно тебе? — Глупости говоришь, — хмурится Себастьян и целует её в губы, на этот раз глубже, чем в первый, подключает язык, гладит её талию через сорочку. Себастьян долго не может остановиться, ему всё жарче и жарче, не разрывая поцелуй, он плохо слушающейся рукой ослабляет свой зелёный слизеринский галстук, расстёгивает верхние пуговицы. Слазит с Анны, только чтобы расправиться наконец с ненавистными пуговицами, скинуть с себя полосатый жилет и рубашку. Она переворачивается на бок, касается его колена. Себастьяна ведёт и уносит, но несмотря на то, что они перешли уже множество границ и пути назад, как сказала Анна, нет, мысль оказаться перед ней полностью обнажённым смущает. А затем он смотрит на её синяки, и ему становится страшно, что он сделает ей больно. Себастьян нерешительно теребит её юбку в районе бедра, разглаживает складки на ткани, но залезть под неё не пытается. — С ногами у меня то же самое. И с животом, — Анна говорит с горечью в голосе, прослеживая направление его взгляда. — Не надо, давай не будем продолжать. — Чёрт, да дело не в этом. Анна! — он притягивает её к своей обнажённой груди, гладит по спине и плечам. — Я хочу этого, очень хочу, — шепчет ей на ухо. — Просто не хочу сделать тебе больно. И тем, что буду дотрагиваться до ран, и… — Себ, уж кого-кого, а меня болью не напугать. Если, конечно, это единственное, что тебя останавливает. — Да. Единственное, — он сжимает ткань юбки на её бедре и тянет вниз. Анна снова переворачивается на спину, приподнимает бёдра, помогая ему. Остаётся лишь в сорочке, он тянет хлопковую ткань наверх, открывая живот и маленькую грудь. Анна вздрагивает, закрывает лицо руками. Себастьян целует низ её живота, держась за оставшееся на Анне бельё, тянет его вниз, целует внутреннюю поверхность бедра и синяки на нём, слегка раздвинув её ноги. — Анна… Посмотри на меня. Она отрывает руки от лица, румянец на бледной коже выделяется особенно ярко. Себастьян улыбается и снова целует бедро, поднимется ещё ближе к её лону. — Себ, перестань! Иди сюда, — говорит она смущённо. — Что именно перестать? — спрашивает он и нарочно задевает языком, чувствует солоноватую влагу. Она вздрагивает от этого движения. — Вот это… перестать… — тянет напряжённым голосом. — Я думал, ты согласна… — Я согласна, но не на всё! Просто именно это… стыдно. — А обычный секс — не стыдно? — Себ, заткнись! Он смеётся, но всё же поднимается выше, попутно стягивая оставшуюся одежду с себя и сорочку — с неё. Он больше не чувствует смущение, только приятное волнение, жар, который сулил, что ему вот-вот станет безумно хорошо. Оглаживает её грудь, касается большими пальцами стоящих колышками сосков. — Даже не хочешь на меня посмотреть? — шепчет ей на ухо, пока она всё ещё упорно закрывает глаза. — Я и так видела тебя, — она смеётся, зарывается ладонью в его волосы. — Только в детстве. Я всё же немного вырос с тех пор. — Не-е-емного вырос, — передразнивает Анна с озорной улыбкой. — Ну… На самом деле, всё же заметно вырос. Да и ты тоже. Она хочет что-то ответить, но Себастьян касается её внизу, там, где влажно и горячо. Вместо слов она может лишь простонать, закусив руку. Видя, что ей такое движение приятно, Себастьян начинает работать пальцем усерднее. — Убери ладонь изо рта. Нас всё равно никто не слышит. Хочешь, наложу чары тишины на хижину? Правда, мне придётся ненадолго отвлечься, — шепчет он, с наслаждением ловя её приглушённые стоны. — Я тебя убью, Себ… — Убьёшь, если остановлюсь? Она лишь мычит и кивает головой. У неё внизу очень влажно, указательный палец сам скользит внутрь. Он двигает им, а большим продолжает гладить её снаружи. Добавляет средний. Не прерываясь, садится между её ног, свободной рукой дотрагивается до своего члена, потому что больше не может терпеть. Хочет растереть по нему слюну, но вместо этого решает коснуться себя ладонью, которой ласкал Анну, пальцы в её влаге, они приятно скользят по члену. Себастьян вновь ложится на неё, вновь целует раненые губы. Не разрывая поцелуя, пытается медленно войти, направляя член рукой. Смазки много, но Анна всё равно морщится от боли, машинально пытается отползти выше. — Анна… Родная… Потерпишь немного? — просит он ей в губы. Одновременно часть его сознания ненавидит самого себя из-за того, что приходится просить её терпеть. Она вздыхает и кивает. Застывает под ним, больше никуда не отползая. — Расслабься только, ладно? Не напрягай так тело, — снова молит он. Входит не полностью, на несколько мгновений останавливается, медленно вытаскивает. Наблюдает за её лицом. Анна кусает губы, хмурится. — Сильно больно? Мне ещё медленнее?.. Или вообще прекратить? — Нет. Делай как делаешь. Он снова двигается, старается как можно медленнее, Анна внутри такая горячая и влажная, и ему хорошо, так хорошо. Анна наконец перестаёт хмуриться, лицо её разглаживается. Она гладит его плечи, спину, шею, сама целует, сама скользит языком по его губам. Себастьян стонет, хочет ещё ближе, теснее и ещё теснее, прижимает её запястья к простыне где-то на уровне плеч. — Люблю, люблю тебя… — едва выговаривает севшим голосом. Он входит уже полностью, фиксирует её запястья, чтобы она снова не кусала себя. С каждым движением всё жарче, тяжесть в паху всё приятнее и приятнее. Дышать тяжело, перед глазами плывёт, лишь лицо Анны остаётся чётким. Глаза её закрыты, губы искусаны, но он с упоением слышит, что она тоже тихо постанывает в такт его движениям. Когда он говорит, что любит её, она улыбается. Ему хочется быстрее и быстрее, и он позволяет себе ускориться, чувствуя, как Анна подаётся бёдрами ему навстречу. — Анна… Он успевает вытащить, прежде чем излиться, прежде чем сладкая судорога прошибает его тело несколько раз. Семя попадает ей на живот и на простынь. Она касается вязкой жидкости пальцем, глядит как будто удивлённо. Поднимает и сводит колени, а Себастьян, пытаясь отдышаться, упирается в них лицом. Обнимает, гладит и целует её ноги. Тянет ладонь к лону, ему хочется снова сделать пальцами так, как в начале, ей ведь явно нравилось. — Себ… — протестующе шепчет она, когда он пытается снова раздвинуть её колени. — Ну же, тебе ведь было приятно, я видел. Я сделаю так снова. Она покорно позволяет ему снова развести ноги. И вновь прикрывает глаза ладонями, когда он дотрагивается пальцами. Себастьян с досадой думает, что из-за того, что не видит выражения её лица, теперь не понятно, нравится ей или нет. Но он не останавливается, продолжает гладить и массировать — снаружи и внутри. Она стонет — лучший звук, который Себастьян слышал в своей жизни. А потом замолкает, прошептав лишь: «Продолжай так». Замирает, не двигаясь, будто бы и не дыша, а затем охает, судорожно извивается. — Се-е-еб… Чёрт… Крайне довольный собой, он укладывается рядом, берёт её за руку. Ради этого стоило выучить все три Непростительных и убить родного дядюшку, мелькает на задворках сознания крамольная мысль. Но он поспешно её отгоняет, досадуя на самого себя. Нет, он обещал Анне. — Останешься ночевать здесь? — она прерывает тишину, сжимает его руку в ответ. — Конечно. Если не прогонишь. — Дурак, — смеётся она. — Не прогоню. Только убери с меня это, — она кивает на уже начинающее подсыхать семя на своём животе. Себастьян тянется за волшебной палочкой, заботливо делает то, что она просит, убирает следы и с простыни. Снова ложится к ней, укрывает их обоих пуховым одеялом. — Тоже люблю тебя, Себ, — говорит Анна, утыкаясь лицом ему в грудь.