yang and beautiful

— Он много работает, потому что у нас скоро отпуск. — Чан сжимает руками рукоятки беговой дорожки, — Дело не в деньгах, просто чтобы его не отвлекали на отдыхе. — Ага, как же, — Минхо дёргает головой, убирая чёлку с глаз, и окидывает презрительным взглядом других посетителей спортзала, — Я хорошо знаю это «большое количество работы» и «отвлекающие факторы». Потом они заявляют, что беременны, или грозятся распиздеть всё прессе, или у них батя адвокат, и ладно шьёт дела об изнасилованиях и избиениях. — Хочешь сказать, у него кто-то есть? — Чан звучит тихо, будто задаёт вопрос себе, а не Минхо. — Чанни, дорогуша, тебе лучше убедиться в этом как можно раньше, чтобы, когда ты окажешься на улице с чемоданом своих пожитков, вид твоей брошенной задницы не казался слишком глупым. — Минхо жмёт кнопки на панели тренажёра и переходит на бег. — Поверь, тебе не понравится внезапно оказаться ненужной сахарной деткой. Чан привык доверять Минхо и его природной чуйке. В этом человеке собраны какие-то абсолютно животные инстинкты и магические интуиции, помогающие выжить в джунглях из небоскрёбов, дорогих отелей и роскошных апартаментов. Он, без единого кровно заработанного гроша за душой, стал настоящим тигром этих джунглей, где всегда всё будет так, как он скажет. Именно так он ультимативно сказал какому-то понравившемуся в пробке мужику, что тот станет его папочкой и уже полгода счастливо живёт за его счёт. Насчёт бывшего Чана он тоже не промахнулся, когда сказал, что тот, скорее всего, погряз в долгах и ищет повод скинуть обузу непозволительную роскошь. Как будто действительно вселенная слышит его и воплощает в жизнь его слова. Но вот насчёт Чонина Минхо ошибся. Заверял, что он бедный студент и таким и останется, просто прикидывается, косит под богатенького и вообще озабоченный девственник. Чонин оказался наследником владельца группы компаний, а выглядел помято из-за подготовки к MBA. А ещё Чонин оказался потрясающим любовником и джентльменом. Чан ещё ни с кем не чувствовал себя так хорошо, таким действительно любимым, а не просто красивой игрушкой на содержании. Правда, в последнее время Чонин и правда стал меньше уделять Чану внимание. То с работы поздно вернётся, то на каких-то деловых встречах пропадает. Спонтанно уезжает по работе то в Токио, то в Пекин. Спонтанно настолько, что Чан узнаёт об этом, когда Чонин кидает уставшее селфи из самолёта и «прости, я думал, я говорил.», и да, прямо вот так, с точкой в конце. Пару раз телефон пострадал после таких новостей, и Чонин лишь вздыхал и через пару часов привозил новый. И это тоже раздражало. Ни злости в его адрес, ни замечаний, лишь смиренная усталость и как будто попытка откупиться. Чану очень хотелось бы, чтобы Минхо ошибался в своих суждениях о Чонине. — Детка, я заеду домой на обед, закажешь что-нибудь? — Чонин говорит по телефону на громкой связи и судя по ругательствам сам сел за руль. — Сам приедешь и закажешь. — Чан ненавидел ругаться, голова сейчас накручена и кипит от противоречий, и всё ужасно бесит, но Чонин же не виноват, пока что, — Ладно, приезжай скорее. Чан сам себя не понимает. С одной стороны ему хочется узнать правду, чтобы не чувствовать себя глупым и ненужным. Он уже смотрел квартиры и подработки, и от этого даже разболелась голова. Почему нельзя просто быть уверенным в партнёре, знать, что обещание позаботиться будет вечным и просто дарить себя и свою любовь? У Чана этой любви — океаны в глазах, но встречает он только уставший взгляд и «я сегодня ещё поработаю, сходи пока куда-нибудь с Минхо». Раз уж Чан не нужен теперь, то пусть Чонин так и скажет. С другой стороны, Чан не хочет представлять, что вообще будет с ним и его жизнью без Чонина. И дело не в содержании. Чан чувствует, что сможет и позаботиться о себе, и найти, чем себя занять и как содержать. Он может спокойно жить без него, но не хочет. В памяти ещё свежи воспоминания о нежных поцелуях на яхте, счастливых улыбках и взглядах во время прогулок, дурацких шутках, маленьких потасовках, смешных танцах на кухне. С Чонином Чан впервые чувствует себя собой, ему не нужно никого из себя строить, и даже помятого, сонного и с неприятным запахом изо рта Чонин целовал его так же, как обычно. Правда проведёт между ними границу, скажет, что так больше не будет. Поэтому хочется просто закатить истерику, ударить первым, чтобы ответные удары были за что, были оправданы. Кажется, Чан не выдержит, если Чонин отвернётся от него первым. — М-м, кимчи? Буду ужасно вонять на встрече, но спасибо. Хотел с тобой, кстати, кое о чём поговорить за обедом. — Чонин скидывает пиджак на кресло и присаживается на край дивана рядом с Чаном, и его лицо сменяется с весёлого на озабоченное. — Всё хорошо? Хорошо, как же. Без зазрения совести Чонин говорит про какие-то там «встречи» и что ему о чём-то нужно поговорить, а потом спрашивает, всё ли хорошо. Ещё и вид какой-то слишком довольный, как будто и не загружен своей дохера утомительной работой. Сейчас Чан всё прояснит и гордо уйдёт, а Чонин пусть давится своим кимчи. — Скажи честно, у тебя кто-то есть? — глаза в глаза, разделяет их пауза тягучая и липкая, как смола, и закрытая поза Чана, отсевшего подальше. — Откуда такие мысли, детка? — Чонин хмурится слишком искренне, ну что за артист, — Это тебе Минхо наговорил? Я всегда чувствовал, что он меня недолюбливает, когда он уже смирится. Чонин подсаживается ближе и кладёт ладонь на бедро, но Чан тут же дёргается и отворачивается. — Не надо сейчас пытаться оправдаться и убеждать меня в том, что я всё неправильно понял, окей? Просто скажи правду, и я уйду. — только бы не заплакать сейчас, хотя слёзы уже наворачиваются, — Я же не дурак, вижу, какой ты отстранённый стал. Мы мало проводим время вместе, у нас даже секса нет. У тебя наверняка кто-то есть. Кто-то красивее и моложе. Это, наверное, потому что я старше, да? Скажи, что я не нужен больше и не будем друг другу мозги ебать. — Чанни, я не хочу называть тебя дураком, но ты дурак. — Чонин вздыхает и падает головой в плечо. — Как я могу думать о ком-то другом, когда есть ты? Как я могу искать отношений на стороне, если знаю, что дома ты меня обнимешь и приготовишь самый вкусный кофе? Зачем мне спать с кем-то, когда я хочу только тебя? Чонин подсаживается ещё ближе, опирается через Чана на подлокотник и проводит носом по шее, громко вдыхая от удовольствия. Чан чувствует, как мурашки от этого бегут к затылку, а внутри всё предательски сводит так, что по инерции напрягается всё тело, и пальцы на ногах поджимаются. — Зачем мне кто-то другой, когда мне нужен ты? Шёпот на ухо обжигает, и Чан не выдерживает. Поворачивается и тянется за поцелуем хаотичным и судорожным, тут же треплет галстук и пуговицы белой выглаженной рубашки. И в ответ чувствует руки, что гладят талию, рёбра, жмут упругую грудь и снова спускаются вниз, к прессу и завязкам домашних свободных брюк. — Ты соскучился, Чанни? — Чонин разрывает поцелуй, ведёт губами по подбородку, шее, и мычит с наслаждением, — Я ужасно соскучился. — Поэтому ты игнорировал меня? — Чан всё ещё звучит обиженно, но это уже похоже на игру, где Чонину нужно уговорить, обласкать, оправдать своё поведение и искупить вину. — Детка, я и правда был занят, — Чонин жмётся ближе, утыкается в шею и невесомо гладит тёплую кожу под джемпером Чана, касаясь то сосков, то косых мышц у самого края одежды, — и это было невыносимо. Я буквально подгонял себя закончить всё поскорее, чтобы, наконец, перестать думать о проектах и забыться в тебе. Я был очень близок к тому, чтобы зажать тебя везде, где мы пересекались, Чанни. — И сейчас ты снова уедешь? — Чан отзывается на ласки, голос почти капризный, — Снова оставишь меня одного? — Или перенесу встречу. Я же ещё не обедал. Взгляд у Чонина сейчас невыносимый. Чан плавится, когда на него так смотрят, почти плотоядно и с обожанием; плавится от таких поцелуев, требовательных и властных; от крепкой хватки на боках и бёдрах, от тяжести тела на груди. — Хочу тебя прямо на этом диване, ты не возражаешь? — Чонин проводит ладонью по паху, где ткань начинает явно топорщиться от почти возбуждённого члена, а потом снова вверх, под джемпер, останавливаясь на дрогнувшем кадыке, а сам нависает сверху, заставляя хватать воздух и просить о новом поцелуе. — Кажется, нет. Но тебе придётся немного подождать. Разденешься пока? Чонин отстраняется, и по телу дрожь от нехватки касаний. Хочется, чтобы он вернулся, продолжил трогать везде, гладил, облизывал, любовался. И Чан сам касается себя, так, как ему хотелось бы. Пока Чонин бегает с телефоном в руке, о чём-то договаривается и ищет в ящиках лубрикант, Чан не сводит с него глаз, лишь изредка прикрывает их и подрагивает от собственных прикосновений. Он проводит руками по торсу, задирая мягкую ткань вверх, обводит кончиками пальцев затвердевшие соски, выгибается в спине и, наконец, тянет джемпер за края, чтобы откинуть его на пол. Чонин замирает, как тогда, в клубе, где они познакомились. Чан также сидел перед ним и почти исполнял приватный танец под пристальным пожирающим взглядом. Чан прекрасно знает, что привлекает именно этой раскрепощённостью, этой уверенностью в себе и своей сексуальности. Он поднимает локоть, проводит тыльной стороной ладони по шее, подбородку и закусывает ноготь мизинца, покрытый чёрным лаком. В приоткрытых алых губах мелькает блестящий от слюны язык, и это последний дротик в цель. Чонин у его ног, лижет живот и цепляется за край брюк, чтобы снять их сразу с бельём и жадно заглотить уже полностью вставший член. Он причмокивает, вжимается лицом в пах, хватается за бока и почти стонет, потому что, наконец, дорвался. Ловит тёмным взглядом каждый вздох, движение влажной груди, гладит подрагивающие бёдра, закидывает их на плечи и надавливает, чтобы те сжались у его шеи. Чонин часто говорит, что хотел бы задохнуться между ног Чана, и, кажется, он не шутит. — Чонин, пожалуйста… Чан берёт его за руку и тянет её к сфинктеру, уже немного влажному от слюны. Не нужно никаких слов, Чонин сам всё понимает, видит, как его детка сдерживается, чтобы не кончить так быстро, как ему мало касаний, хотя и от них он плавится, как мягкое карамельное мороженое на солнце. Смазка обильно поливает длинные пальцы в презервативе, и Чан скулить хочет от этой заботы даже в такой напряжённый момент, когда желание застилает разум и сам он готов принять даже без подготовки. Чан ёрзает от дискомфорта и нетерпения, подаётся навстречу руке, пока Чонин шепчет, какой его Чанни красивый, какой невероятный и только для него. Да, Чан ни за что бы не ушёл, потому что он только для Чонина. Чонин целует почти по-детски, вжимаясь губами в губы, когда медленно входит, и стонет сквозь сжатые зубы. Чан сейчас может только обхватить его крепко и прижаться ближе, зарываясь пальцами в липкие от пота и лака волосы. Он снова подаётся вперёд, чтобы Чонин не тянул, поскорее начал двигаться, и этот язык тела Чонин тоже понимает. Он знает, что Чан любит медленно распадаться, пока его тело с медленным, но резким темпом и растягивая удовольствие, как вязкий жжёный сахар, вдавливают в поверхность. Тогда Чан начинает почти бредить, говорить, что попало, а попадаются только слова любви. Кажется, если спросить его, готов ли он умереть прямо сейчас, Чан лично попросит его придушить. Чонин ускоряется, когда слова Чана уже не отличимы от слов, молитв и ругательств, взгляд косит, а язык больше не прячется за жемчужным рядом зубов. Он чувствует, как Чана скручивает, как он тянется за поцелуем, но фактически просто громко дышит в его приоткрытый рот. Диван скрипит деревянными ножками и с каждым резким толчком двигается, где-то с кофейного столика что-то падает, но Чонин так близко, что отвлекаться на это всё кажется преступлением. Чонин кончает первым, выходя из горячего тела и изливаясь в презерватив. От резкого движения Чана сковывает спазм и он пачкает спермой свой живот и рубашку Чонина. — Ну и хуй с ней, с этой рубашкой. — Чонин смеётся и укладывается сверху, зная, какой Чан сейчас разнеженный и гиперчувствительный. — Погоди, лежи, но не двигайся. — Чан шипит от того, насколько его тело отзывается на малейшее прикосновение после оргазма. Они лежат в тишине, которую нарушает лишь мерное дыхание и тиканье часов на руке Чонина. Время бежит, перерыв на обед уже скоро подойдёт к концу. — Ты, кажется, пообедать хотел, — Чан усмехается и целует за ухом, а потом добавляет тише, — и поговорить о чём-то. — Точно. — Чонин усаживается на его бёдра, берёт за руки и прислоняется к Чану лоб в лоб. — Я хотел представить тебя родителям. Чан даже отстраняется, настолько это неожиданно звучит. Родителям обычно представляют хорошенькую девушку из богатой семьи, а не любовника на содержании. Чонин напротив расплывается в улыбке, наверное, Чан выглядит сейчас очень глупо. — На самом деле они знают о тебе. Прости, они были слишком настойчивы в своих распросах. — тонкие пальцы гладят виски и скулы, — Они, кажется, приняли эти мои «гейские замашки», — Чонин изображает кавычки в воздухе, — поэтому действительно хотят узнать, кто так осчастливил их сына, да, мама так и выразилась. У тебя есть планы на выходные? — Нет, но есть одна проблема. — Чан смущённо косится вбок, а Чонин поднимает брови и внимательно слушает, — Моё колье от Вивьен Вествуд потерялось в том отеле, где мы отмечали годовщину, а я так хотел бы надеть его. — Ты ж моя булочка, — Чонин умильно щиплет румяные щёки и целует их по очереди. — Купим тебе новое. Или сердце океана Баленсиага? — Чёрненькое? — Чёрненькое, как твои помыслы.