Реквием по Розе

Самодуры — слово, что точно и ёмко могло описать весь их сброд. Хенджин не любил ни себя, ни то что он делал, а в особенности он не любил своих коллег. Парня волновали только деньги и ничего более. Каждый раз он возвращался на работу, чтобы достать как можно больше денег на лечение матери. Его ничего никогда не волновало кроме неё, такой маленькой и беззащитной. Сынмин… человек интересный. Простой на первый взгляд, лёгкий — так думал Хенджин, пока сам не попал в капкан. Он сам не заметил, не уследил за собой и своими словами. Железные прутья сдавили горло холодным натиском, пытаясь выбраться, он не заметил, как всё глубже и глубже тонет, а все его слова, павлиньи речи об играх в кошки-мышки, оказались лишь последними вздохами утопающего. В этой игре был победителем не он. Осознание этого ударило как гром среди ясного неба. Вот так настал финал. Самодур, никак иначе. Издевательская, в приступе истерики, улыбка самовольно лезет на лицо. Ким всегда одаривал его до жути приторной ухмылкой, Хёнджин отвечал тем же, раскрывая бутоны губ в остром оскале, он никогда не покажет свои слабости, никогда не позволит увидеть больше, чем сам того позволяет. Но он забыл, что мир подчиняется не только одной расчётливости, а планы на будущее такие же хрупкие, как карточный домик. Ему как-то говорили похожие слова. Кто бы думал, что он когда-нибудь просчитается? Сладкий — отвратительный — запах кружил голову. Прошло три года со смерти матери, а её сад, наполненный розами, до сих пор цветёт каждый сезон. Красные цветы обвили всё в этой тесной теплице. С крыши, полок, из окон, даже на полу — росли терновые кусты, украшенные удушливыми алыми розами. Хенджин терпеть не мог их сладковатый аромат и цвет дешёвого бархата. Казалось, что даже они врут. Брюнет аккуратно проводит ладонью по бутонам, те же осыпали на мёртвую землю свои холодные алые капли лепестков. Что можно взять с хрупких, до боли простых, алых бутонов? Вроде бы такие гордые, упивающиеся своей красой и не подпускающие ближе чем положено, но такие хрупкие, такие ничтожные в своей невинности, что тошнит. Они умирают. Капля крови прокатилась к манжету рубашки, расцветая алым соцветием. Эти цветы были слишком самоуверенны в себе, скрывали свою слабость за острыми иголками, думая, что их красота останется вечной, но из-за своей красоты они были обречены стать сначала красивым букетом, а потом сухим мусором, а чувства так же быстро забываются как и затухают багровые бутоны. Как же это тоскливо, что аж тошно. В бешенстве хотелось вырвать эти цветы с корнем. Хёнджин не вредил этому саду, он не мог опорочить то, что когда-то с трудом сделала его мать. — Грустная история. — издевательски хмыкает мужчина, прежде, чем посмотреть на руки. На указательном пальце был глубокий порез из которого багровыми каплями сочилась свежая горячая кровь. Парень даже не почувствовал боли, слишком привык её терпеть. На ранку было плевать, ведь затянется на следующий день, но вот с одежды кровь отстирывается сложно. Спрятав руку под длинным рукавом, Хенджин вышел из розового сада. Голова до сих пор кружилась от пьянящего запаха цветов, казалось всё смешалось в кучу. Этот запах был таким родным и близким, Хенджин до боли сжал руки в кулаки, лишь бы не дать солёным каплям омрачить его лицо. Он должен быть сильным, он должен стать ещё сильнее, ведь ему уже некого терять. Почему же тогда сердце ноет, а слезы всё еще капают, дождем укрывая красный ковёр? Ему слишком больно. Он снова хочет почувствовать слабость, снова увидеть родные черты, прикоснуться к нежным рукам и почувствовать этот запах от живого и близкого человека, а не из мёртвого сада. Невыносимо. … Стук каблуков разбивался о каменные своды. С первым днём зимы значительно похолодало, в мраморном склепе невозможно было и часа просидеть без обогревателя. — Какая встреча… Надо же, это Вы, господин Хван, не ожидал Вас увидеть в этой части здания. Неужели Вас что-то смутило? — за спиной разделся насмешливый тон. Он не сулил ничего хорошего, так же как и человек, что говорил сейчас с ним. По телу пробежал табун мурашек и это вряд ли было от холода. Хенджин растянул губы в улыбке, поворачиваясь к Ким Сынмину, что стоял оперевшись об одну из тысячи колонн. — Я ломал голову, почему сегодня так холодно, а это оказывается Вы, Ким, вернулись. Рановато, Вам не кажется? — и вот снова с языка мужчины срывались пропитанные ядом словечки от которых обычному человеку станет противно, но не Сынмину, его это только сильнее смешило. Хван подсознательно каждый раз пытался оттолкнуть от себя его, понимая, что в этой игре именно он оказался проигравшим. Может он хотел скрыть свой стыд, а может на то были другие причины. Сынмин ещё сильнее оскалился, так, что можно было заметить ряд ровных и белых зубов. Вредность и упертость Хвана заводила до чёртиков в глазах. — Вы как всегда внимательны. Я закончил свою работу раньше чем ожидалось, но результаты получились немного… Не такими как хотелось бы. В противном случае я бы лишился работы, но Вы можете выдохнуть, ведь я всё ещё тут и рядом с вами, господин Хван. — с грацией кошки мужчина подобрался к застывшей фигуре. Сынмин подхватил руку, оставляя шутливый поцелуй на костяшках пальцев. За это его наградили презрительным шиканьем и непроницаемым взглядом темных глаз. — Избавьте меня от такой ноши. — мужчина резко развернулся на каблуках, оставляя за собой удушающий шлейф. — Вам надо заняться делом, иначе Вас выгонят. До встречи, Ким. — сказал как отрезал и исчез среди дверей, оставляя Сынмина наедине со своим мыслями. Куда бежал деловой Хван? Почему так резко отреагировал? Неужели уже получил неудовлетворительные результаты? Но Сынмин подметил только одну деталь. — Цветы? … Мужчина просыпается по среди ночи из-за нехватки воздуха, он тонул в трясине. Тело охватила боль, пошевелиться было невозможно. Ноги пробивала дрожь, а руки не слушались хозяина. Хенджин нервно зажмурил глаза, боясь посмотреть в сторону. Его больное воображение рисует там образ монстра, которым обычно пугают непослушных детей, смотрящего на тебя бездонными глазами в которых не видно ничего кроме полного безразличия. По ровному стану скатилась капелька холодного пота, разбиваясь о простыни. Осмелившись приоткрыть глаза он столкнулся с двумя омутами, что взирали на него с верхушки кровати. Крик прорезал комнату, но это был лишь хриплый стон. Хенджин подскочил с кровати, осматриваясь по сторонам. Страх обнял со спины холодными пальцами, разрывая грудную клетку, где-то между лёгкими образовался комок боли, он не давал Хвану дышать, от него хотелось откашляться, но не получалось. Боль была такой сильной, что брюнет невольно начал плакать, слезы оставляли вкус соли на губах. Он сжимал руками одеяло, пытался разорвать на себе мешающую пижаму, но не получалось, ком в горле по прежнему давил. Его колотило мелкой дрожью. Лапы смерти сдавливали горло царапая нежную кожу, оставляя на ней синяки. Но это была лишь его рука. В попытках успокоить бешеное сердце и сделать хотя бы вздох, он сам себя душил. Образ монстра был всё ещё жив в памяти, упавшая на одеяло капля чего-то тёмного, заставила поднять голову. Вдруг он ещё там? Но там ничего не было, для большей уверенности он нащупал очки на тумбе и дрожащими руками натянул их на нос. Мужчина почувствовал как по спине градом катится холодный пот, а сам он не может выровнять дыхание. Ощущение, что вот-вот и он задохнется. Было страшно двинуться, ведь казалось, что за ним кто-то следит из тёмного угла. Каким же жалким он был сейчас, пугаясь иллюзии больной фантазии. Стирая пот со лба, мужчина почувствовал что-то липкое, стекающие по подбородку. Кровь из носа лилась струями на дорогой шёлк, расцветая алыми фонариками. Он жалобно простонал, возвращая себе ровное дыхание. Страх начал медленно отпускать, из окна проливала свой чистый свет луна. Никого не было. Он был один. «Скоро придёт антициклон» — как эксперт установил мужчина. Хенджин самый настоящий эмпат, он был им с самого детства. Вставать и идти до раковины у него не было сил, ноги все ещё подрагивали, но спирт чтобы прижечь его слабые сосуды и марля всегда лежали в тумбе. С наступлением зимы его кровеносная система всё чаще начинала страдать, а желание спрятаться в своем теплом доме росло в геометрической прогрессии, но Хенджин работал, не давал себе поблажек и честно выполнял весь план. Ему оставалось прятать везде аптечки, чтобы далеко не ходить. … На исписанную бумагу упало несколько красных капель. Чёртовы капилляры находили время сдавать позиции. Кровь из носа продолжала хлестать почти каждый день и Хенджин устал её останавливать. Его это пугало, это продолжается несколько дней подряд и не кончается. Можно подумать, что это всё из-за переработок, но даже когда он не спит ночами и живёт последние дни до сдачи отчёта на одних отварах и кофе, то такого никогда не случалось. Максимум он спит потом всю неделю мертвым сном и ведёт жизнь овоща. Даже строгая директриса обратила внимание на его паршивый вид, на что Хенджин только улыбнулся. Не стоит за него переживать. Такой как он по определению не может выглядеть «паршиво», он —аристократическая темень, бархатный шёлк, среди серой толпы. Он слишком идеален. Круги под глазами и серые губы выглядели ужасно и неестественно. Но это поправимо косметикой и режимом, который он установит после. Сейчас его больше пугают документы, которые были безбожно испорчены им же. — Тебе бы к врачу, Джинни. — Феликс добрый парень, но со своими скелетами, часто обращался к Хенджину по прозвищу и мужчина не мог на него из-за этого сердиться. Хенджин на самом деле мягкий, он слаб к таким добрым и приятным людям, но мало кто может про это знать. Точнее, про это никто не знает, только если догадывается. — Прошу Вас не использовать прозвище, пока мы с Вами на работе. — мужчина улыбнулся, прихватывая фарфоровую чашку с драконом. Ужасно дорогой сервиз ручной работы, расписанный белым золотом и серебром, был подарен партнёрами из-за границы лично Хенджину в руки. Он был неимоверно дорогим и Хвану нравилось ставить его на стол во время чаепитий. Хвастаться тем, насколько люди его уважают и каких изысков достоин он. Хенджин давно доказал всем, что он тот, кого стоит добиваться, что он не просто сорняк с грядки, а благородный цветок, устремленный к солнцу. — Хах, — блондин улыбнулся и потянулся за печеньем, лежавшим в ажурной розе. — Не отвергай мою заботу, Хени. Сегодня твой план на следующий месяц был идеален, как всегда. Я думал, что ты специально не прикасаешься к еде, но рассмотрев тебя ближе, мне показалось, что тебе плохо. Хенджин прикрыл глаза с дрожащими ресницами. Феликс заметил. В последние дни он не мог даже смотреть на еду. Дело было не в криворукости тех, кто её готовил, он просто не мог её переваривать. Еда по прежнему выглядела аппетитной и вкусно пахнущей, но по каким-то причинам Хенджин не хотел есть. — Все хорошо, не волнуйтесь, просто переутомление. — хотел бы он, чтобы это было именно оно. — Скоро всё будет хорошо. Хенджин улыбнулся, поднимая пиалу вверх. — За процветание нашей компании. — тихо произнёс мужчина, прежде чем отпить чай на успокаивающих травах. — Прекрасный тост, — улыбнулся Феликс и было видно, что он перестал волноваться. Если он потеряет такого ценного сотрудника, то замены уже не найдешь. Поэтому парень беспокоился о здоровье коллеги и, в какой-то степени, друга. Абсолютно все признавали талант Хенджина. Он был не просто гением в экономике, Хенджин был опытным специалистом с нестандартным мышлением и человеком, который мог подстраиваться под любые обстоятельства. Зарубежные партнёры строились перед брюнетом толпами, ведь одно слово этого человека могло переломить всю ситуацию на рынке. Их компании крупно повезло. Феликс в очередной раз убеждается, что господин Ким, как собака, чувствует особенных людей. Это чувство никогда не подводило и все сотрудники, которых он привел, оправдали возложенные надежды и даже больше. … Сынмин сидит в кабинете Хенджина. Мужчина внимательно изучает тонкий, будто призрачный силуэт напротив. — Господин Хван, — Сынмин тихим и вкрадчивым голосом прерывает монолог Хенджина. Такой же тихий и бархатный, слово волшебный, голос говорил в ночной тьме самые бесстыдные и горячие слова от которых у Хвана все еще трясутся поджилки, а живот крутит от воспоминаний. Жаль сердце не пело, умерло давно. — Что у вас с шеей? — холодные пальцы бесцеремонно хватают брюнета за точенный подбородок и резко поднимают, заставляя посмотреть в лицо секретарю. Ким взирает на Хенджина пустыми глазами, полными отрешённости и холода. Хенджин сжимает губы и убирает руку Сынмина, отворачиваясь от мужчины. — Руки, господин Ким. — Хенджин поправляет очки. — Прошу Вас вернуться в кресло, мы все еще обсуждаем с Вами дела компании. Сынмин молчит и наклоняется совсем близко к лицу Хвана, смотря так душераздирающе, что брюнет чувствует, как все его внутренности медленно холодеют от страха. Мужчина уперто кусает губы. Сынмин вздыхает и холодное дыхание мертвеца обдувает фарфоровую кожу. — В последние время акции компании медленно идут вниз, в прошлом месяце прогноз был лучше. Вы заставляете меня сомневаться. — Холод. Что ещё он ожидал от того, кто всего лишь использует других, а потом бросает самым жестоким образом. Вот и вся тайна. Сынмину от Хенджина нужен только результат. — Вы не ответили на мой вопрос. Господин Хван, если с вашим здоровьем проблемы, то их надо срочно решить. Прошу, скажите, что с Вами? — демон. Какой же Сынмин чертов дьявольский пес. Цербер. Но голос у него от ангела, так же сладок, приятен, что парень готов рассыпаться на кусочки. Почему Сынмин никогда не говорит этим голосом теплые и приятные слова? Такой как Ким умеет только убивать своим холодом, своей чертовой лицемерной манерой, своей гребаной невыносимостью. — Со мной все хорошо. — голос дрогнул, что повлекло усмешку превосходства у Кима. Страх тянет тело вниз и Хенджин понимает, что снова показал себя настоящего, снова показал, что он боится. А Вам стоит запомнить, вырезать себе где-то на руке, что перед таким человеком как Ким Сынмин никогда нельзя показывать свою слабость. Ну, а если это случилось, то мы можем пожелать Вам только удачи и моральных сил, которых у Хвана не осталось, когда чужие холодные губы, тронули его, раскрываясь в улыбке. Сердце, ныне мертвое, тяжело стукнулось о ребра. Хенджин прерывисто вздохнул, давая Киму возможность углубить поцелуй. Даже в таком нежном касании Сынмин был напорист и постоянно гулял по лезвию нервов Хвана. Этот человек даже в поцелуе раздражал. Голова трещала, Хенджин хмурился и боялся открыть глаза, потому что знал с чем столкнется. Ким не закрывал глаза, когда целовался, ему нравилось смотреть за реакцией партнера, прощупывать точки и давить на них, наслаждаясь сбивчивым дыханием и алыми щеками. Было плохо, неимоверно плохо. Они расстались через два года. Сынмин был слишком холоден, прям, как скала, а Хенджин полная его противоположность. Слишком мягкий, слишком легко поддаётся на провокации, слишком просто идет в руки тому, кто подарил ему слишком много боли. Слишком. Ким расчетлив, изворотлив, а в его душе давно потух костер, который, к сожалению, никто не в силах зажечь, поэтому и остаётся тонуть в том хаосе и разрухе, который он сам и творит. Хенджин не был его объектом обожания, просто один из немногих, кто скрашивал скучные дни своими смешными реакциями. Вот и сейчас. Сынмина оттолкнули, но мужчина усмехнулся, просто предполагая какая буря играла сейчас в голове Хенджина. Он может заставить кого-то чувствовать такую гамму эмоций и это грело самолюбие. Разумом Хенджин понимал, что на пепле не построить храма, но сердцем он хотел ухватиться за призрачную возможность ответного тепла хотя бы на один вечер. Просто за долгое время посчитать чьи-то черты родными и беспокойный сон провести в нежных руках. Сынмин мог все это дать, просто нужно попросить. Зачем Хенджину это, если он знает, что Сынмин не будет разделять тех чувств, что и он? Для Кима это очередная игра из которой он выйдет победителем, растоптав его чувства и надежды. — Уйдите. — брюнет подорвался с кресла и смерил мужчину взглядом. — Что не так? Тебе же нравится. — Ким смотрит холодно, читая страницы книги Хвана, которые были написаны им. — Ты уже забыл, что я тот, кто достал тебя из той трясины в которой ты тонул. Хенджин, я искренне тебя не понимаю, я положил к твоим ногам мир, готов исполнять все твои желания, но ты при этом все равно меня бросил. — Я умирал рядом с тобой. — Хенджин отводит глаза. — Ты меня не любил. Сынмин, я не слепой, я тоже тебя знаю. Уйди, перестать, я уже не люблю тебя. Да, слова больные и острые, но не для глухого, что привык смотреть на дрожь в губах и слезы в уголках глаз. Хенджин врет, а это только веселит Сынина. Хорошо, он посмотрит, когда Хенджин треснет. … Забота разбивает сердце на кучу маленьких и острых осколков. Полностью сломленный Хван тоскливо смотрит за тем, как Сынмин мило общается с новой девушкой и мысленно гадает на сколько их общения хватит. Когда перед невинной душой откроются карты на темную душеньку цепного пса. Он не должен об этом думать. Это уже давно не его дело и пускай терновой венок сжимает сердце, он должен быть сильнее. Сынмин — прошлое, его надо забыть. Вроде да, он забывает, пытается забыть как ему было тепло, хочет отказаться от этих навязчивых мыслей, но очередной стакан кофе на столе и вкусно лежащие рядом печенье уничтожают все старания в прах. Записка, написанная каллиграфическим почерком, гласит: «Сегодня холодно, надеюсь это тебя согреет. Сынмин :)» Он как не понимал, так и не понимает его. От запаха кофе тошнит, но вылить жалко, поэтому Хван оставляет подарок на столе нетронутым, а записку сминает и бросает в ящик. Почему он не смог ее выбросить? Кажется, он и себя не понимает. С каждым днем Хенджину все хуже. Врачи впадают в ступор, когда очередное лечение не оправдывает надежд и состояние пациента только ухудшается. Кровь из носа перестала идти, аппетит небольшой, но появился, уже хорошо. Но слабость, головокружение, боль в теле, проблемы с дыханием — все это прогрессирует. Была ставка на обычную пневмонию. Курс таблеток и дополнительные занятия не исправили ситуацию. В один день мужчина просто не пришел к врачу. На следующий день он позвонил и сказал, что ему намного лучше и он уже может спокойно работать, заверяет, что если появляться жалобы, то он обязательно придет, и таким способом он усыпил бдительность Кима. Почему его? Хенджин знает этого человека и давно понял, что все его врачи докладывают о состоянии его здоровья Киму. Хван забил. Забил на себя и свои болячки. Он не сломается от каких-то незначительных болезней. Поболит и пройдет. «На совещании ты выглядел паршиво, прими эти фрукты. А, я не знал, какие тебе нравятся цветы, поэтому заказал розы. Они отлично сочетаются с твоим новым костюмом. ;) Сынмин :)» И тупая рожица в конце. — Фарс. Рука останавливается над мусоркой. Выкинет он букет или он простоит два дня и завянет — ничего не изменится, они все равно умрут. Цветы такие хрупкие и жалкие. Единственное, что их спасает, это красота и аромат. Пусть стоят два дня и бесят его. Все же был приятный бонус от цветов. Завистливые взгляды и тихие перешептывания за спиной подпитывали самолюбие. Да, ему дарят подарки, может не от чистого сердца, может чтобы лишний раз побесить, но это ему и только ему. Разве дарил бы Сынмин цветы своим бесконечным пассиям? Конечно нет. Только он удостоился этой чести. Душу греет, но не тело. Ноги подкосились прямо в коридоре, на глазах тысячи сотрудников компании. Дрожащая рука опирается на стену, но ноги медленно тянут вниз хрупкое, исхудавшее тело. — Вы же вылечились. — Хенджин по шагам узнаёт этого человека. О, нет. Что угодно в мире, но только не этот язвительный голос над ухом. Сынмин всегда рядом. — Держитесь за меня, сейчас вернемся в кабинет. — до ужаса неприятно и неправильно, когда Хенджина берут и осторожно ведут, постоянно нашептывая слова успокоения, что скоро все будет хорошо, просто Хенджин должен крепче держаться за Сынмина. Но желанно, тепло. — Как ты себя чувствуешь? — медленно спрашивал Сынмин, смотря спокойно, в глазах его вся мудрость мира. Хенджин молчит, не хочет слушать, не хочет получать заботу от Кима. Грёбанная душа стенает, прося этой заботы. Сынмина это молчание не останавливает, он вправе сам все сделать. Почему такой, как он, сейчас помогает? В руки с силой пихают стакан воды, окно закрывают и только слышен тихий разговор Сынмина с врачом по телефону. Может, Сынмин говорит тихо, но его недовольство в голосе скрыть нельзя, дай возможность — заморозит все вокруг себя. — Хëни! — это был как всегда энергичный и беспардонный Феликс. — Через час жду внизу. — Холодно ответил Сынмин, прежде, чем выйти, оставив на сердце Хенджина тяжесть расставания и Феликса, который сразу начал отчитывать брюнета, параллельно уговаривая его на отпуск. … — Долго молчать будешь? Тишина в машине раскаляется за считаные секунды. Хенджин гордо смотрит в окно, не собираясь даже взгляда бросать на Сынмина. Кто он чтобы отчитываться перед человеком, который принес в его жизнь больше вреда, нежели пользы. — Почему ты перестал наблюдаться у врачей? Потому что понял, что это все бессмысленно. — Зачем врешь? Потому что даже если тебе врать, то ты все равно узнаешь правду. Уж лучше моя душа будет удовлетворена. — Почему не принимаешь моей помощи? Потому что для тебя это очередная игра. В конце, ты сделаешь то, что делал всегда, а именно уйдешь, оставив только тяжесть на моем сердце. Томились ответы, царапая внутренние органы до слез боли. Они рвутся наружу, хотят быть озвученными с криками, с ненавистью, со всей скопившейся злобой, но вместо этого он молчит, до красноты щек и до маленьких слезинок на глазах. Сынмин сдался, как только провернул голову. Сейчас не хочется доводить Хёнджина, потому что… Почему? — Ты будешь ехать? — голос хотел дрогнуть, но Хенджин сдержался. Слабость отвратительна. — Конечно. — Сынмин оцепенел и заторможено нажал на сцепление. Нет, глупые мысли, он себя прекрасно знает. Сколько его не проклинай, но он никогда не узнает первую влюблённость и боль от разбитого сердца. И тем более ему никогда никого не жаль. … Сынмин нагло остаётся в доме Хёнджина. — Уйди… Пожалуйста. — надломлено произносит больной парень, сильнее кутаясь в одеяло. Он прозрачный цветок весной. — Ли сказал мне следить за тобой, пока тебе не станет лучше. Перешел на ты. Хёнджин стонет больше не от боли, а от невыносимости нахождения рядом. Парень отвернулся, не желая более смотреть на нарушителя своего покоя даже в доме. Дом — храм, в котором Хёнджин плакал, не боясь взглядов. Как вообще они пришли к этому? Сердце обливается, вспоминая прошлое. Хенджин помнит, что его слезы слышали только стены. Сынмин никогда не понимал его, никогда не радовался вместе с ним, никогда не жалел, когда Хван был разбит… Никогда не проявлял заботы. Сынмин молчит, ему все равно. Он давно охладел, но вот Хенджин нет. Это видно. Он видел и дрожь в руках, и безумный взгляд, и лепестки роз в ванной. Картина сложилась воедино и надломилась по середине. — Что хочешь на ужин? — Ни-че-го. Третий раз отвечаю. — и громкий кашель, будто что-то застряло и все никак не может выйти через глотку. Мертвое сердце например. Оно не дрогнуло даже из-за звука разбившейся посуды. — Извиняюсь. — Ким опустился вниз, собирая осколки, не желая сталкиваться с глазами смертника. Что с ним? — Ты умрешь. — свинцовое молчание. — Если не будешь есть. — Я знаю. Это ли смирение? Смерть это всегда страшно. Если перекручиваешь это в своей голове по несколько раз на дню, зная что жизнь была прожита зря и тут не осталось ничего, что могло бы его тянуть к свету, уже не так страшно. Страшно слышать это. Сынмин молчит, пока кровь сочится из порезов. Как же ее много. Везде, все красное, на руках, полу, платке рядом с Хваном… Она всюду. — Криворукий. — теплоту в голосе хочется держать, в каких-то местах слышно дружескую заботу, в каких-то издевку и насмешку. В руках Хенджина пластыри и перекись. Руки щиплет, но не сильно, мысли плохие все равно не перекричит. — Я тебя тут держу не для того, чтобы ты мне посуду бил. — Я верну. — Там был веник. Зачем ты начал собирать осколки руками? — Хенджин измученный, тихий и до боли, больной. Руки дрожат и роняют пинцет с ваткой, Сынмин придерживает худые запястья и забирает все под свой контроль. Тонкие. Нажми сильнее — переломит не только руку, но и всего Хенджина. Хван остался сидеть на стуле, завернутый в свой плед. Невероятно красивый, взгляд яркий, блестящий, меланхолично поддернуты уголки губ и странное, до ужаса отрешенное выражение, застыло на его прекрасном лице. Страдальческое. От чего-то понимает Сынмин. — Иди спать, раз не хочешь есть. Хенджин вздрогнул, закрыл глаза и важной птицей, завернувшийся в свою мантию перьев, прошествовал до своей комнаты. Дверь захлопнулась. Каждый мог с облегчением вздохнуть. … Ночью Сынмин был разбужен кашлем Хенджина. Опять. Ким не заметил, как уснул на полу у комнаты Хенджина. Ночью он приходил проведать больного, но его выставили за дверь, хотелось плюнуть на стервозного Хвана и уехать домой. Что-то тянуло его остаться тут, это пугало. Хенджин бледный, смертный как все люди. — Почему? Опять вопросы, голова от них пухнет, невозможный, невыносимый. Зачем он это делает? Почему продолжает давить на него? — Ты давно понял, что эта за болезнь. — мир — сказка. Это точно. Не верится, что вымышленная болезнь реальна. И как теперь не верить в существование эльфов и единорогов? — Да, понял. Кто в детстве не пугался еë? — горечь и лёгкость, удивительное сочетание. — Я все понял ещё в первый день. Я умираю. — Что… Что мне нужно сделать? — Хенджина трясут за плечи дрожащие руки и душа загорается. Вспыхивает и не затухает. — Как тебе помочь? Хенджин видит эту боль, он распознает ее в глубине зрачков холодного Цербера, охранника вод Стикса. Неживое существо, тело из глины дышит, чувствует, горит, а нежная роза вянет, чернеет, тлеет. На лицо невольно лезет мягкая улыбка, но такая измученная, что лишний раз думаешь, лучше бы он плакал, а не улыбался через силу. Сынмин чувствует холод от пальцев Хенджина, слышит тяжелое сердцебиение, испарину на лбу и мутный взор… Все говорит одно. Нет, он не верит, он не простит. Почему именно сейчас? Почему люди не ценят времени, когда им не больно, почему они плачут, когда что-то теряют, но почему они не улыбаются, когда что-то приобретают? — Не умирай… Нет, ни за что. Пожалуйста ты нужен мне. — впервые теплые дорожки бегут по щекам Кима. Он никогда не плакал, потому что считал, что чувствовать боль — личный выбор человека, а Сынмин не выбирает боль. — Я люблю тебя. Я всегда любил тебя… — Я не верю. — надломлено, сипло и невозможно. Для Хенджина это непростительно. Ким Сынмин устроил в его жизни хаос, принес боль, забрал счастье. Мысль, что в душе этот человек чувствовал любовь не радует. Почему он любил его и калечил? А правда ли он его любил? — Ты уничтожил меня, собрал, трепетно склеил, чтобы потом опять измельчить. Но знаешь, в разбитой вазе цветы стоят не долго. Из них медленно уходит жизнь. И я тебя, милый, когда-то любил. Я слепо любил тебя, а потом открыл глаза. Сынмин не хочет этого слышать. Хенджин уже все решил для себя. В поисках нити, по которой он сможет достать любимого из ада, Сынмин цеплялся за все. И целовал, и клялся, и нежно гладил… Все без толку. Его оттолкнули, дали пощёчину, затихли и облили словесным ядом. Хенджин больную любовь обратил в жгучую ненависть, в отторжение. — Ты выбрал делать мне больно. Я страдал, а теперь страдай и ты. — Хван улыбнулся. Он мягко прикоснулся к чужим губам, словно провел бутоном, и упал. Его глаза закрылись. Все было красным. Розы, кровь, слезы. Сынмин крепко прижал к себе бездыханное тело, купаясь в красном мареве, задыхаясь в едком сладком запахе. Он любил его? Да, любил. Он имел, но не хранил, потерял — плачет. Теперь его очередь кашлять фиалками.