Жизнь грохочет студеной рекой

      У Хизаши есть секрет. У Кенты их — мириады тонн под пуховым одеялом из чувств, мыслей и кажущимся ворохом больших и тёплых рук. Будь Хизаши змейкой — именно змейкой, холодной и белой, что вылезает из-под корней в дни тёплого солнца — поселился бы в его горячих руках, что нежностью щекочет чешую. У Кенты — секретов, Хизаши знает, больше, чем звёзд на небе в самую тёмную ночь; Хизаши чувствует — в глубине темноты глаз, на периферии зрачка, когда тёмно-зелёный мерцает красным отливом, Хизаши — видит. Что-то неправильное, совсем не Кентовское. Скорее, его, Хизаши, потупленный взгляд и черноту.       От Кенты теплее, чем от очага, но в иные дни — холоднее, чем рядом с промозглым ветром покрытого льдом моря. Такие дни Хизаши проводит рядом с горячим очагом, не с Кентой, и от этого, отчего-то, кончики пальцев на руках всё никак не могут согреться. Хизаши видел (не видел) такое море. В такие дни — Кента задумчив и молчалив, что-то выводит ладонью по своей, и линии эти тонкие, хрупкие, будто бутоны, они, кажущиеся беспорядочными, такими, как и сам Кента. Но они, скачущие, несут в себе что-то нежное, что сквозит в прикосновениях пальцев по чужом коже (Хизаши, ведь правда, долго без Кенты не может и ломается, не ощущая холод. Кента не против, Кента рад — чужая ладонь правильной в своей ощущается).       У Кенты целый мир в глазах — Хизаши кажется, что мир не его, в нём там места — нет, будь он даже маленькой белой змейкой. Хизаши не любит такой взгляд. Для Хизаши глаза — тёплые, покрытые горячим мёдом — золотыми всплесками проскользнувших чувств — единственно-любимые, родные. У Хизаши за плечами — куча прожитых лет, боги, обиды, нерешённые вопросы, но смотря Кенте в глаза, кажется, Хизаши не жил вовсе.       Хизаши иной раз хорошо — Кента рядом. Только обернись — стоит незримой силой, прикрывая спину, стоит рядом — близко, так близко, что волосы задевают щеку, дыханием оседает на коже. Хизаши иной раз плохо — близко, но недостаточно. Хизаши в чувства — как дерево без почек, умершее, замершее, но Хизаши видел — даже одна веточка на умирающем дереве может цвести и иной раз красивее, чем сакура под окнами старого дома.       Хизаши не цветет. Хизаши прячет глаз за длинной чёлкой, Хизаши не смотрит на Кенту, Кента не спрашивает, хотя может спросить. Хизаши иной раз думает — Кента мираж, Кенты не существует, но от Кенты — тепло горячих ладоней на замерших щеках. Кента раньше не позволял — сейчас Кенту не оторвать. От щёк, замерших кончиков пальцев, от острого подбородка и сильных предплечий. Кенту не оторвать от Хизаши — он, правда, сам не знает почему. Колючий одиночка характером хлеще всех ёкаев вместе взятых, но Кента…       Кента может любить — Хизаши нужно тепло, чтобы выжить, не замёрзнуть, Хизаши больше — не змейка, Хизаши любить не может. Но Кента знает — у Кенты на Хизаши шестое чувство повернуто, под пальцами пульс бешено скачет, мурашки по коже бегут, по шее скользят теплом и прикосновением, мимолетным, слишком, для Хизаши заметным.       У Хизаши змеиные повадки — согреться солнышком на камне, свернувших в клубок. Только камень — горячая грудь с бьющимся в суматохе сердцем, руки, что по спине скользят едва-едва касаясь (не касаясь вовсе). Хизаши мало, очень мало, теплоты, спокойствия, у Хизаши слишком много — ненужных сейчас мыслей, планов, чего-то дурного в голове и в сердце. Но в объятьях Кенты — спокойно, тепло и мягко. Хизаши даже счастья не нужно — если счастье — это не Кента.       Кента позволяет мало, предательски мало — тронуть губами затылок в немом поцелуе (только воздух дрожит рядом с кожей да мурашки вниз по позвоночнику стелются неровным строем), проскользить по пальцам неловким касанием, словно утренняя прохлада, огладить самые кончики. Кента по утрам — слишком сонный, чтобы думать, слишком растрепанный, совсем не Кента, но только в сумраке предрассветного часа, Кента чуть смелее — касается холодной щеки и смотрит — кажется, в самую суть. Где всего лишь маленькая белая змейка обернулась вокруг живого, теплого сердца.       Хизаши не позволяет ничего (он так думает, но не знает. Кента знает — в морозный ночи, лёжа слишком близко, носом утыкается в горячую шею, что-то бормочет о змеях, богах и проклятиях. Кента не хочет — он доверяет, но иной раз кажется, Хизаши в его руках скоро не совсем человек, хотя и человека в нем больше, чем он привык показывать даже самому себе). Хизаши не позволяет — взглянуть, прикоснуться, прячется под веером, за одеждой, за словами. Кенте позволение — не нужно. Кента рядом — постоянно.       Говорят, человеком надо стать, но Хизаши стал — и ничего не понял. Кента смеется — вдохновением полон его взгляд, направленный только на Хизаши, Кента человеком — родился. Кента умеет любить (Хизаши, вроде тоже, Кента так говорит — но Хизаши в этом совсем не уверен). Но Кента берет за руку — в темноте лесов и одиночестве полей, и, только возможно, Хизаши становится теплей.       Хизаши хочет дойти до моря, до горячего песка, до высоких гор, до небес, где обитают старые боги; Хизаши хочет вернутся в змейку — Хизаши запутался, чего он хочет на самом деле. Не то, чтобы у него был выбор.       Но когда он теряет Кенту — непозволительно поздно, без шанса, он понимает — Хизаши хоть змеей, хоть ёкаем, хоть человеком — хочет быть просто рядом с ним. Он помнит и идет вслед за ним — у Кенты тёплые руки, горячее дыхание — Хизаши знает, будь он даже маленькой, холодной, белой змейкой — поселился бы в чужих руках. Будь Хизаши человеком — поселился бы там же.