Холод твоего тела

Тяжёлая дверь, как и новое состязание взглядами медленно открылась, позволяя вступить на старый ламинат коженным сапогам. Несколько минут они просто смотрели друг на друга с состраданием и разочарованием. Слишком долго этот стеклянный туман висел в воздухе серого города, над друзьями… Даже ближе, чем просто друзьями. Все изменилось. Ушанка легла на старую этажерку, в которой винты покрылись темной ржавчиной. Блондин смотрел пустыми, разбитыми глазами на приятеля, с надеждой, что тот захочет его обнять. Последний, кого Николай захотел бы прогнать сейчас, в этот холодный момент, так это Фёдора. Убирая черные пряди волос назад, мужчина помялся, после чего вытащил из кармана своего мехового плаща упаковку таблеток и кинул ее на стол перед блондином, вздохнув. Столько всего прошло, но вот тот, кого он любит больше всей жизни стоит в таком… Чужом состоянии, было для Достоевского раной на сердце. Хотя бы оболочка. Да, именно его глаза, в которых уже чуть выцвел кристалик, его белые волосы, которые сейчас были расстрепанными и не ухоженными, чем раньше, его тело, ставшее похожее на скелет. И все же не смотря ни на что, он видел в этом еле живом создании своего Николая. Своего живого, наполненного любви. —Федь… Я. Черноволосый резким движением зажал ему рот бледными пальцами, после чего, смотря в глаза своими серыми от недосыпа и бледными от нервов глазами сказал сухим, чуть дрожащим голосом. —Замолчи. Не желаю слышать о том, как ты уже «завязал». Блондин прикрыл глаза и вжался всем телом в тело своего приятеля. Единственное, что он хотел, так это просто побывать в его объятиях, как раньше. Руки Николая скользнули по телу Достоевского и коснулись спины, когда тяжёлая голова опустила на плечо. Фёдор несколько минут не о чем не думал, пока его рука стала мягче и коснулась волос блондина. Он думал. Что будет дальше? Неужели, Николай так легко отделался. Как бы то ни было это был как человек его любимый и близкий. Он прижал его ближе, чувствуя холодную грудь парня прижатую к его собственной. Сердце бешенной птицей вырывалось из грудной клетки, посылая на тело сильную дрожь.