Письмо

      Жизнь Леви — это один сплошной полёт на УПМ. Такая же непредсказуемая и резкая, как скачки от опоры до опоры, с ужасно болезненными падениями и неизменным напряжением в теле. Свобода полёта с вечным ограничением из стен.       С самого рождения Леви борется: с голодом и холодом просто за шанс не умереть, с Кенни, который буквально швыряет его о землю и ломает ему кости, с подземным городом за еду и возможность увидеть Солнце, с титанами и смрадом смерти на пути к свободе, с другими людьми, которые хотели забрать его последнюю надежду. Леви не умеет не сопротивляться. И он считает это как своим главным достоинством, так и своим главным недостатком. Он противится любым чувствам в жизни, ведь знает, как больно бывает, когда обстоятельства лишают самого важного и ценного, он старается не привязываться ни вещам, ни к людям. Он ставит палки в колёса собственного принятия нового мира, в котором нет места войне. Леви скрывает собственные мысли от самого себя, а сам прячется в самом глухом поселении у стены Мария, пользуясь своей привилегией героя войны — ему ставят небольшую избушку в лесу.       Изо дня в день он не живёт — лишь существует, выполняя базовые вещи только из-за взрощенной годами военной дисциплины. Это похоже на затяжное пробуждение после кошмарного сна.       Проходит около года после всего, когда Леви наконец-то решается разобрать все свои вещи, напоминающие о старой жизни. Триста шестьдесят шесть дней тянущей боли в груди и фантомной — в отсутствующих частях тела. Триста шестьдесят дней принятия новой реальности — даже для Леви, которому давно уже перевалило за тридцать, этот срок кажется слишком большим. Но у него всё это время просто не поднималась рука, чтобы воскресить из вещей воспоминания. Страшно, что из них восстанут мёртвые образы.       Леви начинает с малого, но действует — как и всегда — бескомпромиссно, без шанса на то, чтобы передумать. Первым делом он сжигает когда-то новый и так и не надетый комплект старого варианта формы, когда врагами они считали монстров, а не людей. В знак памяти и уважения Леви пришивает все имеющиеся у него эмблемы, сорванные с курток погибших, в отдельный альбом, искалывая при этом себе оставшиеся пальцы в кровь. Эта боль его успокаивает, ведь она так ничтожна по сравнению с тем, что ему пришлось пережить. Она лишь отправляет острые импульсы в сознание, как бы утверждая ту мысль, что он всё ещё жив. Леви перечитывает сохранившиеся у него отчëты, до рези в единственном глазе всматриваясь в твёрдый размашистый почерк Эрвина и прыгающие торопливые буквы Ханджи, смотрит на ровные острые слова, что выводил он сам, но которые больше никогда не сможет повторить — с ним теперь всегда его тремор. Дальше он начинает протирать те немногочисленные уцелевшие книги, которые когда-то стояли в его кабинете. Наверное, это его единственное сокровище. Одну он любит особенно сильно: там про корабли и путешествия, про пиратов и их свершения, про свободу и море. Леви боится привязываться к вещам, но он ведь человек — у него бывают слабости и исключения, пусть и каждый раз, что он берёт эту книгу в руки, ему хочется то ли отбросить её в страхе потери, то ли прижать к себе ближе из-за этого же. Леви открывает еë впервые за всë то время, что живёт в новом мире. Там лежат три фотографии — доказательство его слабости, когда он всё же подпускал к себе людей, когда проигрывал, сознательно подводя себя к боли. Первая — Фарлан и Изабель по обе стороны от него, эти двое счастливо улыбаются, и даже у самого Леви ещё нет мёртвого взгляда. Вторая — члены его элитного отряда: Петра, Оруо, Эрд и Гюнтер — Рал тогда едва ли не слёзно просила Леви их сфотографировать. И третья — Эрвин и Ханджи, которых Леви изо всех сил старался не подпускать к себе, но так и не смог этого не сделать. Леви рассматривает фотографии без единой эмоции, ведь если даст себе возможность прочувствовать их — просто сойдёт с ума от боли. Леви уже почти захлопывает книгу, закрывая дверь в прошлое, как из неё выпадает… конверт. Который туда никто не мог положить.       Леви крутит его, пытаясь распознать его происхождение, но так и не находит логичного объяснения. Он уверенно разрывает бумагу и находит внутри сложенный вдвое лист и ещё одну фотографию. Зрение на секунду мутится, пугающе теряя чёткость от нахлынувших лавиной эмоций, что так долго были запрятаны где-то внутри. Эрен на фотобумаге слишком живой. У Леви ещё сильнее начинают дрожать пальцы, а те, которых нет — разрывает фантомной болью. Он смотрит на Йегера времени кадетства — незадолго до их первой встречи. Эрен широко улыбается, как когда-то умел только он — солнечно, ярко, так, что хотелось верить в лучшее. В его невыносимо зелёных глазах горит огонь решимости, ещё не удушенный долгом и знанием о собственной смерти. Он кажется таким чистым и юным, что удавкой сжимается сердце.       Леви прерывисто вздыхает, пытаясь унять переживание собственного тела, и разворачивает бумагу, тут же начиная жадно читать:       «Капитан Леви… капрал… не знаю, могу ли просить Вас о такой вольности после всего, что сделал, но можно я хотя бы сейчас обращусь к тебе просто Леви? Пожалуйста. Назвать так, как я делаю это мысленно изо дня в день, сгорая от невозможности это сделать».       Леви не может не улыбнуться — разбито и насмешливо над ними обоими. Это слишком очевидно. Он хочет зашептать мольбы о том, чтобы Эрен не продолжал в прошлом писать это послание. Леви так долго прячет мысли о Йегере, так долго держит под замком собственного сознания то, насколько тот был для него важен, и знает, как сейчас будет больно.       «Я знаю, что сейчас, когда ты читаешь моë последнее послание, я уже мëртв. Надеюсь, что я хотя бы спас этот мир. Спас тебя, Леви. Хотя… думаю, для меня это одно и тоже. Не буду говорить, что мне жаль. Это было бы очевидной ложью и слишком эгоистично даже для меня. Я ни о чëм не жалею — я всегда знал, каков будет мой конец. Я слишком безумен для этого мира. Хотел бы сказать, что я был уверен в том, что делаю, но… господи, Леви, я так сильно боялся, когда шëл на смерть. Вот только… знаешь, какое чувство меня вело? И нет, не угадал, ни ненависти. Всё намного проще — любви. Я знал, что спасаю тех, кем дорожу, тех, кого так сильно люблю. И сейчас ты, Леви, наверное, удивляешься, какое отношение моя любовь имеет к тебе? Знаешь, кое о чём я всë же жалею».       Леви резко отрывается от чтения, безжалостно поднимая взгляд от листа, смотрит в тёмную точку на потолке и не может заставить себя набраться смелости, чтобы продолжить, потому что чувствует, что он увидит в письме дальше. Истерзанное и почему-то до сих пор живое сердце бьëтся едва ли не сильнее и быстрее, чем в последнем его бою. Кровь мощными ударами пульсирует в висках, от чего голова кружится и даже подташнивает.       Господи… Эрен… если бы ты знал, что не один жалеешь об этом.       Леви опускает взгляд, задерживая срывающееся дыхание.       «Безумно жалею лишь об одном. Жалею, что не признался тебе в любви. Я так хочу прокричать это во всю мощь своих лёгких, но могу лишь тихо прошептать тебе безжизненными буквами: я люблю тебя, Леви».       В груди что-то навсегда разбивается. Нет-нет-нет, Эрен, не заставляй снова привязываться к тебе, когда ты уже давно мёртв. Леви широко распахнутыми глазами, из которых видит лишь один, смотрит на острые буквы — и они, на самом деле, самое живое, что осталось.       «Чëрт… я не должен плакать, мне так смешно от своей слабости. Я ведь сильный, понимаешь? Леви, я должен был! И я сделал. Я, кажется, спас. А ещё… пойми, что я никогда не выбирал эту любовь, которую ты посчитаешь грязной, просто я знал, что…»       Эрен не договаривает, а Леви хочется закричать на него, чтобы продолжил, чтобы не смел так обрывать мысль, но остаётся лишь читать дальше.       «Спасибо тебе, Леви, что ты был моей звездой над этим бушующим морем страха. Ты изо дня в день давал мне причины двигаться дальше, не сдаваться. Я очень надеюсь, что ты сможешь жить дальше в этом новом мире. Он ведь так прекрасен. Живи, Леви! Только попробуй сдаться после всего этого. Я бы тебя не простил. Пожалуйста, живи в память обо мне. Я знаю, что я для тебя всего лишь солдат, может быть, надежда человечества, которой я стал для многих. Не больше. Не больше ведь? Глупый вопрос — ответ я уже никогда не узнаю. Но я никогда и не смел надеяться, поэтому… просто спасибо. За всë. И ещё… чëрт! Леви. Леви… как же я тебя люблю».       Письмо оканчивается резко, буквально оглушая внезапным молчанием. Край листа бугрится от чужих давно высохших слёз. Леви порывисто закрывает рот ладонью, но губы всё равно кривятся, а в глазах непривычно сильно жжёт. Ладонь сжимается в кулак, и Леви с силой прикусывает на несколько секунд костяшки, едва не вспарывая кожу.       — Какой же ты идиот, Эрен, — шепчет Леви срывающимся голосом, — я же тоже… тоже тебя люблю.       На лист падает капля. И Леви не понимает, что это, пока вдруг не осознаёт, что плачет впервые после победы.       Письмо в изувеченных руках дрожит слишком сильно, всё больше пропитываясь слезами любивших, но так и не сказавших об этом. Лишь на нём они будут вместе. Леви так боялся привязаться к кому-то, так не хотел новой боли, что безвозвратно потерял самое важное в жизни — часть себя, которая умерла вместе с Эреном.