Цветок дотронулся до Солнца

      Альберу помнит точный день, когда осознал в себе слишком многое. Помнит, как проснулся, как съел несколько бутербродов и запил вкусным кофе, а потом просто молча пялился в стену, ни о чем не думая и одновременно с этим о слишком многом, но не мог выцепить ни единой цельной мысли, пока не осенило.       Все это время он думал об одном человеке.       Всего лишь об одном.       О человеке, с которым дружит с десяти лет, когда тому только пять исполнилось, многие так с младшими братьями не водятся, как Кроссман сидел с ребенком маминой подруги, который был так тих, словно его и не было вообще.       Почему-то в детстве возраст звучит по-другому. Альберу не считал Кейла другом, скорее неродным младшим братом, который не доставлял проблем совершенно. А сейчас… Сейчас он тоже Кейла другом не считает, но думает, что их отношения больше похожи на дружбу, чем на то, о чем тайком мечтает Кроссман перед сном.       Кейлу двадцать, Альберу — двадцать пять. У Кейла учеба, у Альберу — работа. А то, что живут они в одной квартире никого не смущает. А чего смущаться-то? Друзья ведь.       Альберу смотрит на еле открывшего глаза Хенитьюза, который плетется на кухню в футболке старшего и пьет воду прямо с чайника, не обращая внимания на капли стекающие по подбородку и шее. А вот Кроссман обращает.       — Теперь можно жить, — отставляя чайник, Кейл обтирает уголки губ, закидывает пряди волос назад и устремляет пустой взгляд на Кроссмана. Тот хмурится, смотря на красные щеки и опухшее лицо.       — Эй, ты нормально себя чувствуешь? Не жарко?       — Да нет, все нормально. У меня зачет сегодня, полежать не получится. — Кейл отмахивается, направляясь к холодильнику, и шатается, едва успев схватиться за спинку стола и не упасть по среди тесной кухни.       Альберу подскакивает, опирает Хенитьюза на себя, не слушая глупые слова о том, что с ним все в порядке, и уводит в спальню, аккуратно укладывая его на мягкий матрас. Все в порядке, ага, именно поэтому Кейл глаза смыкает, как только подушки касается.       — Температуру померь. — Альберу протягивает градусник, успевшему задремать Хенитьюзу, и сам зачем-то ладонь ко лбу прикладывает, практически сразу понимая — горячий.       — Мне надо идти. — порывается подняться, но обессиленно падает обратно на кровать, слыша, как неприятно пищит градусник.       — Лежи, у тебя температура 38,2°С, тебе вставать нельзя. — Альберу, накрывает уже несопротивляющегося Хенитьюза одеялом, делает чай и оставляет его на столе рядом с сопящим Кейлом, уходя на работу.       Кроссман весь день на нервах кусает губы, не кидает комплименты направо и налево, не улыбается, даже суп во время обеда успевает остыть прежде, чем его съедят. Коллеги в шоке, боятся к нему подойти и шепчутся меж собой, все напряжены до предела. Начальник отдела даже хлопает по спине, отпуская пораньше, но у Альберу все мысли настолько болеющим Хенитьюзом забиты, что он собирается на автоматизме, по пути в аптеку заходит, а затем просто мчится до дома, не останавливаясь, слыша, как ему сигналят машины, резко остановившиеся в нескольких метрах от исчезнувшего во дворах Альберу.       Квартира встречает той же тишиной, какая была с утра, не зажигая свет, в полумраке стараясь идти как можно тише, он облегченно выдыхает, когда видит спящего Кейла, все-таки не убежал на зачет. Кружка с чаем пуста.       — Кейл…       Тот мычит в ответ, открывает глаза и поднимается, придерживаясь за лоб.       — Ты чего так рано? — часы показывают четыре часа вечера, красные щеки Кроссмана еще не отогрелись в теплой комнате, а сам он улыбается нелепо, безмолвно протягивая градусник.       — Меня пораньше отпустили.       Тишина висит в комнате так естественно, словно она всегда была. Альберу смотрел на него так нежно, что по спине пробежал холодок, у него щеки наверняка холодные, зима ведь на улице, но к нему Кейл тянется так же, как луговой цветок к своему солнцу. А Солнце всегда рядом, всегда в зоне видимости, но так далеко, до него не дотянуться, не дотронуться без ожога.       — У тебя руки холодные? — спрашивает Хенитьюз, когда градусник звонко пищит, сообщая нормальную температуру.       — Что? Ну да.       Кроссман не успевает опомниться, как Кейл берет его ладони и прикладывает к своим щекам, блаженно прикрывая глаза.       — Душно было, но так хорошо. — он перекладывает ладонь на лоб и мычит. А Альберу сходит с ума, потому что щеки больше не красные от мороза, они алые от смущения, от лица напротив и от собственных рук на нежной коже. Кроссман выдыхает, пытаясь вернуть себе нормальный цвет лица, и убирает руки, совсем немного ероша спутанные волосы.       — Лапшу будешь?       — Буду.       С Альберу тепло, а когда надо - холодно, проще говоря — комфортно. Кейл думает, что скрывает свои рвущиеся наружу чувства предельно хорошо, но так хочется открыться, что невозможно терпеть.       — Хен, — зовет Кейл, когда Альберу моет посуду за них двоих, подходит со спины, решаясь на безумный, но такой нужный шаг — обнимает крепко, тычась носом в шею.       Альберу кажется, у него ноги подкашиваются от такого прикосновения, он поворачивает голову, неожиданно громко вдыхая.       — Можно тебя спросить? — Кроссман кивает, Кейл продолжает. — Тебе кто-нибудь нравится?       Скажи нет. Скажи нет. Скажи нет.       У Альберу в этот момент клетки мозга работают изо всех сил, вспоминая множество подобных моментов во всех клише, которые только есть в киноиндустрии, в романах, в комиксах, да везде.       — А тебе, донсэн? — Альберу усмехается, глубоко дыша от легких касаний носа по своей шее.       — Ты.       Сердце стучит. Сердца стучат. Альберу спиной чувствует, Кейл — плутающими по его груди руками.       — И мне ты.       В тот момент, кажется, весь мир остается ненужным.       За окном падают хлопья снега. Темнеет. А цветок наконец-то дотронулся до Солнца, не обжигаясь.