Делить не было смысла

      Дима закрывает за собой дверь квартиры, механически проворачивает два раза замок, одной рукой едва удерживая неуместно цветастый пакет с мелкими подарками и букет роз, подаренный Ларионовым, а потом устало приваливается к стене в коридоре. Он смотрит в темноту перед собой и даже не моргает, просто стоит, размеренно дышит и пытается понять, насколько по шкале от нуля до десяти он чувствует себя живым. Кажется, на твёрдую троечку пока справляется.       Стащить неудобные новые туфли, купленные как раз для финала, оказывается невероятно приятно — из груди вырывается вздох облегчения.       Дима проходит на кухню, бережно кладёт цветы на стол, ставит рядом пакет, а потом возвращается в гостиную, чтобы прямо так: в дорогом костюме ручного пошива и красном пальто — упасть на диван. У него нет сил буквально даже для того, чтобы раздеться. В квартире тихо — так приятно тихо и спокойно — что не верится. После шума съёмок самого долгожданного финала в истории битвы экстрасенсов хочется лишь навсегда оглохнуть. А ещё ослепнуть, чтобы не видеть больше никогда многочисленных камер и слишком ярких бликов от ламп. Конечно, Дима понимает, что он утрирует свои желания, но от усталости действительно хочется только раствориться во времени и пространстве.       Матвеев принципиально не закрывает глаза, потому что понимает, что тут же уснёт, а он слишком взрослый, чтобы игнорировать банальную гигиену и спать в уличной одежде. Где-то в кармане вибрирует телефон, но Дима даже не думает пошевелиться, чтобы посмотреть, что там. С возобновлением медийной жизни каждый раз проверять оповещения стало просто бессмысленным.       Он даёт себе ещё несколько минут — или даже десятков — чтобы ещё полежать бесформенным пятном на диване, а потом, когда глаза начинают подло слипаться, всё же заставляет тело подняться. Мышцы протестующе ноют, и Дима мысленно обещает им, что скоро окажется в постели. Он снимает с себя пальто и вешает его в прихожей, потом идёт в ванную и останавливается перед раковиной, над которой висит зеркало, освещаемое мягким голубоватым ночником. Собственное отражение не особо радует — кропотливая работа гримёров давно уже потеряла смысл, переставая скрывать и синяки под глазами, и чуть шелушащуюся от мороза кожу.       Дима вздыхает, а потом с удовольствием смывает с себя корректирующий макияж. Сразу же становится будто бы чуть легче дышать. Жаль только, намочил рукава пиджака и рубашки, — надо было всё же сначала переодеться.       В кармане снова вибрирует телефон, но Матвеев его всё так же игнорирует. Он идёт в сторону спальни, на ходу стягивая с себя пиджак и ослабляя давление узла галстука на горло — а он-то всё думал, что ему так сильно мешает…       Он оставляет снятые вещи на вешалке и как раз принимается за скользкие пуговицы на рубашке, как неожиданно по всей квартире раздаётся трель дверного звонка. Дима на секунду даже теряется — и кого нелёгкая принесла к его квартире? Он, кажется, никого не ждёт.       Матвеев, абсолютно не торопясь, доходит до двери, пока в неё ещё один раз звонят, а потом стучат продолжительными ударами. А он даже не находит в себе сил, чтобы раздражаться на это. Подумаешь, кто-то решил заглянуть к нему на огонёк далеко за полночь. С кем не бывает — дверью точно ведь ошиблись.       — Кто там? — повышает голос Дима, чтобы его точно было слышно.       — Сто грамм! — раздаётся знакомый звонкий голос, — открывай давай!       Матвеев в шоке уставляется на дверь, с возрастающим теплом принимая действительность, и тут же отмыкает. В его квартиру вваливаются ещё один чернокнижник и самый молодой медиум. Оба в той же одежде, в которой были на съёмках, с одинаково красными носами от мороза, с двумя пакетами, а Влад ещё и с идентичным диминому букетом роз.       — Ты б ещё медленнее открывал, — привычно ворчит Череватый, разуваясь, — от холода подохнуть можно, а ему и всё равно на нас.       — И телефон бы ещё брал, — хмыкает Олег, забирая у Влада цветы и пакет, чтобы тот спокойно снял куртку.       — И это тоже, — поддакивает тот, — домофон у него не работает, ключей нам так и не дал, трубку не берёт и в темноте сидит. Что это за затворничество, а, Димка?       И щёлкает выключателем, заставляя Матвеева болезненно прищуриться.       — Я спать собирался, — аргументирует он, — как-то никого не ждал.       — А зря, — вздыхает Влад, а потом забирает всю ношу у Олега, чтобы теперь уже тот разделся.       Дима смотрит на двоих мужчин перед собой и не может не улыбнуться. Уставшие, но по общему ощущению — свободные. Наконец-то это шоу для них закончилось — теперь им не нужно быть конкурентами, соперничать, теперь можно только быть самими собой.       — Отнесу на кухню, — говорит Матвеев, забирая цветы и пакеты у Влада, — чай будете?       — Ага, чай, — глухо хмыкает Череватый, но Дима не переспрашивает, лишь качает головой, оставляя этих двоих мыть руки.       Он ставит чужие вещи рядом со своими, а потом принимается за оба букета роз, развязывает праздничные ленты и выкидывает обёртки. Дима думает, что сейчас чувствует себя живым уже на пять из десяти — прибавляет к трём по баллу за каждого из пришедших к нему в дом. Он искренне рад, что Влад с Олегом решили приехать к нему, пусть он их и не звал — не то чтобы им нужно было какое-то особое приглашение. С ними Матвееву всегда спокойнее и проще, тем более, после такого эмоционального дня.       Дима щёлкает выключатель на чайнике, а потом берёт в руки первый цветок и начинает обрезать стебельки. Получить букет от Ильи было по-особенному приятно — он был тем, кто выделил их с Владом из всех. Двух чернокнижников, к которым было всегда предвзятое отношение. И если с Череватым Ларионова связывают ещё два года совместной работы до этого, то Дима только-только заработал чужое уважение. И это греет душу.       — Ты прям какой-то… потухший, — говорит Олег, входя на кухню, а потом останавливается за спиной Димы и мягко обнимает его за плечи, склоняясь к виску, чтобы оставить целомудренный поцелуй куда-то над ухом.       — Так это ведь вы у нас победители, — беззлобно хмыкает Матвеев и откладывает ножницы с цветком, чтобы откинуться Шепсу на грудь и прижаться чуть ближе к источнику тепла, смотрит с лёгкой насмешкой в глаза Владу, который стоит в дверном проёме, — просто устал.       — Проебители, скорее, — Череватый пренебрежительно фыркает и подходит ближе, упираясь рукой в стол, чтобы оказаться на одном уровне с Димой, — ты видишь безудержное счастье в моих глазах?       Влад специально делает максимально серьёзный и тяжёлый взгляд, а вместе с очевидной усталостью это смотрится просто убийственно. Над этим нельзя не засмеяться, но Матвеева хватает лишь на короткий смешок.       — Я вижу в них бесконечную заёбанность жизнью, — комментирует он, — не удивил.       — Я чернокнижник, а не фокусник, — хмыкает Влад, а потом тянется вперёд и на секунду жмётся губами к губам, — но тоже много чего умею.       И дёргает многозначительно бровями.       — Мы в тебе не сомневаемся, — вздыхает Олег за спиной, а потом медленно отстраняется от Димы, не убирая при этом рук с его плеч, и осторожно начинает проминать их уверенными пальцами.       От этого по загривку и дальше по позвоночнику бегут мурашки. Приятно. Матвеев растекается по стулу, чуть прикрывая глаза. На самом деле, ему всё равно на то, что он не выиграл. Он и не надеялся — речь, конечно, заготовил, по опыту знает, как бывает непредсказуема жизнь, но был уверен, что руки в этот раз ему не забирать. Ему и не стыдно уступить место над собой Райдос — она действительно сильный практик, она хотела победы и стремилась к ней изо всех сил. А Дима… Дима на этой битве получил намного больше, чем какую-то награду.       — Влад, налей нам чай, — лениво командует Матвеев.       Раз уж они пришли, пусть сами что-то и делают, а-то как будто бы не знают, что где находится.       — У нас не чай, но тоже кое-что горячительное, — довольно отвечает тот и лезет в пакет, чтобы достать из него красивую бутылку, — коньяк.       — Я его отговаривал, — Олег давит на шею особенно правильно, и Матвеев не находится со словами, — но он не особо меня слушал.       — А ты не особо сопротивлялся, — хмыкает Череватый, — по пятьдесят накатим, а потом и на покой можно, всё веселее.       Против никто так и не высказывается.       — Тогда нужно сначала закончить с цветами, — Дима не удерживается и зевает, — давайте, один вазы, второй стебельки, а я, так и быть, подготовлю нам сорокоградусный ужин.       — И почему самая тяжёлая ноша достаётся победителям, — сетует Влад, но плюхается на стул, хватаясь за ножницы и принимаясь резать цветы, такой смешной в своём праздничном костюме из синего бархата посреди взрыва из роз, — а Илюшка-то молодец, красивенькие.       Олег что-то неразборчиво ворчит, доставая две вазы с верхней полки над шкафом.       — И пахнут приятно, — добавляет Дима, на секунду утыкаясь носом в нежный бутон, а потом обращается к Шепсу: — что ты там сказал?       — Ничего, — тот включает воду.       — Ревнует к Илюшке, — Влад подмигивает Матвееву, — будто ты ещё сам этого не понял.       — Ага, — Дима усмехается, открывая бутылку.       Как бы он мог этого не заметить. На битву они пришли ещё совершенно чужими друг другу людьми, так что Череватый с самого начала и не стеснялся выказывать своего особого отношения к Ларионову — в шутку и в силу своего непоседливого характера. Дима сразу понял, что те только друзья, — у Ильи жена и дочка, — там ловить было бы нечего. Влад делал это специально, потому что Матвеев с первых же съёмок ощутил взаимный интерес с другим холостым чернокнижником, в то же время, как и уловил внимание Олега, которое было направленно на них обоих. Это было самое странное и нелепое стечение обстоятельств: они втроём оказались в одном месте с единой задачей — победить, но в итоге ни секунды со встречи не ставили первое место в шоу главной целью.       Их роман долго набирал цвет. Они присматривались друг к другу, ругались на камерах и говорили колкие слова, а потом играли в шарады вне готического зала. Их осторожный интерес был похож на танцующие языки огня — то вместе, то врозь, кусаясь и облизываясь, пугливо прощупывая возможности, но неумолимо приближаясь друг к другу. Это было интересно и медленно, но затраченное время, нервы и эмоции того стоили — к концу первого сезона они слишком много времени проводили только втроём, чтобы это игнорировать. Летом началась их история. Первые поцелуи — только вместе, первая общая близость — на одной кровати в едином ритме.       — Издеваетесь надо мной, — качает головой Олег с улыбкой, ставя две вазы с водой на стол, — может, мне обидно, что мне Илья цветов не подарил.       — Ты своими вениками и так пол квартиры заставишь, — хмыкает Влад, — но так уж и быть, мы тебе подарим ещё по букету, да, Дим?       — Конечно, — кивает Матвеев, разливая коньяк по бокалам.       — Все цветы я сгрузил Саше, — довольно объявляет Шепс, — но ваши поставлю у кровати, чтобы глаз радовали.       — Замётано, — фыркает Череватый.       Через несколько минут два облагороженных букета находят своё место по центру стола на кухне. Дима довольно улыбается, держа в руках снифтер и смотря на Влада с Олегом. Они втроём всё так же в своих полупраздничных образах, единственное, пиджаки сняли, стоят посреди маленькой кухни, уставшие до смерти, измученные вниманием и необходимостью скрываться от всех, чтобы, не дай бог, не кинуть ненужного взгляда или — ещё хуже — лишний раз не коснуться. Их отношения слишком инородны для того, чтобы о них знал ещё кто-то, кроме них троих.       — За вашу победу, — Дима приподнимает свой бокал, — мы рассуждали, кто получит главную руку сезона, а, оказалось, что и делить не было смысла.       — Всё равно она наша общая, — кивает Олег, намекая, чтобы Матвеев не обделял и себя, — мы вместе были в этом финале.       — Всё в дом, всё в семью, так сказать, — с серьёзным лицом произносит Череватый, в то время, как глаза его бессовестно смеются, — лишняя рука в хозяйстве быть не может.       — Мне и ваших четырёх вполне хватало, — плавно усмехается Дима, — эта пусть на полочке стоит.       Они переглядываются, а потом залпом выпивают алкоголь, совершенно не беспокоясь о том, что коньяк так совершенно не пьётся. По тёмной квартире они передвигаются медленно, то и дело прерываясь на долгие поцелуи и затяжные касания. И как же Матвееву этого не хватало в течение этого долгого-долгого дня — вот так вот просто, не стесняясь, быть как можно ближе. Дима знает, что их отношения всегда будут тайной, что они никогда не смогут просто жить, не оглядываясь, но они и так уже непонятые многими, связавшие свои жизни с духами и бесами, так почему бы не связаться ещё и друг с другом…       В спальне они не спеша раздевают друг друга, а потом без сил заваливаются на кровать. Им не нужен сегодня секс, чтобы говорить о любви, они слишком хорошо знают и чувствуют это. Намного приятнее сплестись в странную фигуру под одним одеялом, а потом уснуть, оставляя эти сутки в прошлом.