Волшебники, звери и прочие неприятности

      Вернувшись к себе в кабинет, Гермиона обнаружила, что в стопке бумаг не хватает листка с расчетами по долгу гоблинам, который передал ей Мокридж. Видимо, он остался на столе в зале для совещаний. Она могла бы попросить Кэти принести его, но Гермионе претили подобные начальственные замашки — в конце концов, пройти несколько метров по коридору и вернуться не займет много времени.       Дверь оказалась заперта — странно, но, может, Мокридж постарался? Он выходил последним, кажется... Алохомора отлично справилась с замком. Гермиона вошла — и застыла, не веря своим глазам. У стола стоял Малфой — в пиджаке, при галстуке… и без штанов.       — Малфой?..       Сформулировать свое недоумения более конкретно при всем желании она бы не смогла.       Он вскинул голову — и порозовел, как рассветное небо.       Пауза затягивалась. Вопросы множились, клокотали в горле — но наружу не вырвался ни один. Возможно, просто потому, что она не знала, какой именно выбрать.       Наконец Малфой кашлянул.       — Доброе утро, Грейнджер.       — Доброе, — совершенно обалдело кивнула она. — А что ты тут… ну…       Он глубоко вздохнул и уставился на потолок, будто ища там подсказку. В душе встрепенулись былые подозрения: неужели он был здесь и во время совещания? Прятался под столом, как она сама когда-то? Но почему без штанов?! Да нет, глупости — под этим столом не спрячешься, тем более с его ростом… Это ж как надо скрючиться?!       — Брюки порвались, — наконец нехотя признался он.       — Прямо здесь? — демонстрируя чудеса сообразительности, уточнила Гермиона.       — Прямо на заднице!.. Нет, в коридоре. Сюда было ближе всего.       — А почему ты не мог дойти до своего кабинета? — подозрительно спросила она.       — Потому что в таком виде неприлично ходить по коридорам!       — Ой, да можно подумать! — закатила глаза Гермиона. Если он думает, что она купится на такую глупую ложь, то жестоко ошибается! — Покажи!       — Что показать?..       — Брюки.       — Э-э-э…       Малфой опешил, но справился с собой и протянул ей брюки. Чтобы взять их, ей пришлось подойти ближе. Не опускать глаза, не смотреть, не пялиться… Интересно, все мужчины в носках на голых ногах выглядят так нелепо?       С трудом она заставила себя перевести взгляд на брюки. И в самом деле, порвались — лопнули прямо по шву на… в общем, сзади.       — Если хочешь, я могу починить…       — Я сам могу! — возопил Малфой, резким движением выхватил у неё свое имущество и прижал к груди. — И я предпочел бы заняться этим в одиночестве!       — Конечно-конечно…       Гермиона попятилась к двери и вылетела в коридор с такой скоростью, будто за ней гналась мантикора собственной персоной. Почему-то было так жарко, что горело лицо, а волосы прилипли к шее. Она расстегнула еще одну пуговицу на рубашке, провела ладонью по шее, отбросила волосы… и тут вспомнила, зачем, собственно, сюда приходила. Расчеты! Нельзя, никак нельзя, чтобы их увидел кто-то посторонний!       Она решительно распахнула дверь. На этот раз Малфой оказался к ней спиной — наклонившись, стоял на одной ноге, засовывая вторую в штанину. Он резко обернулся на звук, покачнулся, потерял равновесие — и с грохотом упал, запутавшись в злосчастных брюках. Это было настолько нелепо, что смех сам собой заклокотал в горле — как она ни старалась его сдержать.       — Прости! — не очень-то искренне извинилась Гермиона, бессовестно хихикая. — Просто это... ну, знаешь...       — Грейнджер, ты издеваешься?!       — Нет! Конечно, нет! Просто я… кое-что здесь забыла… вот и…       — Ах, вот оно что? — он прищурился. — В таком случае, быть может, ты поможешь мне встать?       Отказать в такой пустячной просьбе парню, безнадежно запутавшемуся в собственных штанах, Гермиона не могла. Она подошла, ухватилась за его протянутую руку, потянула на себя — и тут же почувствовала резкий рывок. Земля ушла из-под ног, комната покачнулась — и в следующую секунду она обнаружила себя лежащей на полу. Точнее, на Малфое.       — Зачем ты это сделал?!       — Что, Грейнджер, теперь уже не так смешно?.. — вкрадчиво шепнул он.       Близко. Слишком близко. И между ними ничего — даже воздуха. Только тонкая ткань блузки, его пиджак и рубашка… Она чувствовала, как движется под ней его грудная клетка. Чувствовала, как соприкасаются их голые ноги. Как дыхание, вырывающееся из его полурасткрытого рта, опаляет её губы...       В голове сигнал тревоги взвыл: «Бежать!..». Но тело будто онемело. Она не могла двинуться, не могла заставить себя встать, не могла ничего — только смотреть и смотреть в его распахнутые глаза, в которых пробуждалось что-то темное, пугающее, жаждущее…       Он пошевелился. Но не для того, чтобы выбраться из-под неё — вовсе нет. Одна рука легла поперек талии, вторая — на затылок, безбожно зарываясь в волосы и подталкивая её голову вниз. Вниз, прямиком на… его раскрытые губы.       Быть может, она хотела возразить. Закричать. Возмутиться. Но точно — не пустить его в свой рот. Не позволять его языку скользить внутри, задевая миллионы нервных окончаний, не разрешать целовать себя так, будто он способен был губами извлечь её душу. Это была магия — какая-то новая, доселе незнакомая ей магия, — под действием которой её тело начинало жить своей собственной жизнью. Веки отяжелели и смежились, отрезая её от света, от всего мира — и погружая во тьму, наполненную ощущениями. Гулко стучащее о ребра сердце, горящая кожа, тянущее чувство внизу живота — и кокон прикосновений, оплетающий её со всех сторон, как муху — паутиной. Она будто падала, бесконечно падала — или летела. Верх, низ — все смешалось, время исчезло, растворилось где-то за пределами её закрытых глаз. Лопатки ударились обо что-то твердое, но его рука по-прежнему крепко и в то же время нежно удерживала затылок. Жадные губы, скользящие по её коже, горячая ладонь на бедре…       Стоп.       Нарушение этой границы электрошоком привело её в себя. Гермиона распахнула глаза.       — Да что ты себе позволяешь?!       Безжалостная реальность обрушилась всем весом в одно мгновение. Малфой, склонившийся над ней, с глазами, затянутыми беспросветной чернотой зрачков, встрепанными волосами и раскрасневшимися губами. Она сама — на полу, с задранной до бедер юбкой и в полурасстегнутой блузке. Да как вообще…       — Грейнджер… — прошептал он, осел на колени и закрыл глаза. И этот хриплый шепот стал последней каплей.       — Ты совсем отчаялся, Малфой?! — в ярости прошипела она. — Чистокровные барышни тебя отшили, и ты решил по-быстренькому снять напряжение с грязнокровкой?!       — Все не так…       — По-твоему, из-за этой дурацкой свадьбы со мной теперь можно обращаться, как тебе угодно?! На скорую руку трахнуть меня в зале для совещаний — это, по-твоему, то, чего я заслуживаю, все, на что гожусь?!       — Да нет же! — выкрикнул он, и на мгновение Гермиона даже заколебалась — уж очень искренне это прозвучало. Но тут её взгляд упал на недвусмысленную выпуклость в его трусах — и ярость полыхнула новым заревом.       — Я, кажется, сказала, что не хочу иметь с тобой ничего общего, — ледяным тоном процедила она, резким движением поднимаясь на ноги и торопливо оправляя одежду. Голова закружилась. Плевать!       — Да? — прищурился он, одним движением отбросил в сторону чертовы брюки и тоже встал. — А по тому, как ты отвечала на мои поцелуи, так и не скажешь.       Рука зазудела невыносимо. Поднять, размахнуться — и врезать бы по этой наглой физиономии как следует… Нет. Она сжала пальцы в кулак, медленно разжала. Нет. Она проучит его по-другому.       — Послушай, Грейнджер… Я не хотел…       Она надменно вскинула брови.       — То есть хотел, но… Это все как-то само вышло! Ты правда мне нравишься…       — Нравлюсь, значит? — ей было так горько, так невыносимо больно, что хотелось плакать — и одновременно почему-то смеяться. — Как ты там говорил?.. Молодые люди не должны встречаться наедине, а если такое вдруг произойдет, мужчина обязан жениться. Так что, Малфой — ты готов на мне жениться? Я тебе нравлюсь — настолько?       Его вытянувшееся лицо стало самым искренним и честным ответом.       — Все не так, говоришь? — усмехнулась она непослушными губами. — Все именно так. Ты решил, раз кому-то было можно — можно и тебе. Ты решил, что мной можно поиграть, что мной можно воспользоваться — а почему бы и нет, если само идет в руки? Но ты допустил одну ошибку, Малфой. Ты решил, что тебе за это ничего не будет.       Она наконец отыскала на полу свою волшебную палочку, одним движением подняла её — и прежде, чем Малфой успел что-то сказать, бросила в него заклинание — то самое заклинание, которому научил её Генри.       — Гермиона, нет!..       Он был настолько жалок, что она расхохоталась ему в лицо. Расхохоталась — и почувствовала, как веки нестерпимо колет слезами. Он не увидит её слез.       Даже не вспомнив о злосчастной бумажке, она вылетела за дверь так быстро, что доносившиеся из-за спины слова и мольбы слились в неразличимый шум.