Волшебники, звери и прочие неприятности

      Ноги принесли его домой поздним вечером. Принесли сами — он не имел к этому ни малейшего отношения.       На языке еще оставался мерзкий привкус оборотного зелья, и он был пьян. Пьян не так, как это обычно бывало — он был пьян так, будто кто-то вскрыл ему вены и заменил всю кровь на пузырящееся, искристое шампанское. Паника, восторг, ликование, ужас — он понятия не имел, что за взрывоопасная смесь эмоций бродила сейчас внутри него, и не хотел разбираться.       Это была лучшая его авантюра. Это была худшая из его идей.       Он понятия не имел, зачем купил тетрадь в тот день — просто приглянулась. Красивая обложка, сочетание цветов. Он не собирался ей пользоваться — Мерлин упаси!.. И даже в тот день, когда она вдруг засветилась таинственным золотистым светом — не собирался. До того момента, пока не открыл — из чистого любопытства — и так и застыл, оглушенный безошибочным узнаванием. Её почерк. Тот самый почерк. Ему не могло так повезти. Или могло?..       Если бы не эта тетрадь — темно-зеленый фон, тонкая вязь золотистых листьев — он никогда бы не узнал. Ему она никогда не скажет. Случайному знакомому, попутчику, незнакомцу — но не ему.       Я не думаю, что ему все это нужно.       Все это — что? Кто? Она?..       Он никогда не задумывался об этом. Старательно гнал от себя любую даже не мысль — призрак мысли. Кто для него Гермиона Грейнджер? Что он чувствует по отношению к ней?..       Что бы это ни было — это не любовь. Нет, конечно, не любовь. И даже не влюбленность.       Влюбленность — это то, что было у Тео к Астории. Когда отчаянно хочется предстать перед в ней в лучшем свете, а вместо этого все время попадаешь в глупейшие ситуации. И боишься объяснить, боишься слово сказать, потому что — а вдруг неправильно поймет, и станет только хуже?..       Влюбленность — это у Блейза к Дафне. Когда неважно, сколько раз она говорила «нет», не имеет значения, сколько раз отворачивалась и уходила, а ты все время возвращаешься, и знаешь точно — придешь снова.       Любовь — это у его отца и матери. Когда вокруг творится Мерлин знает что, и привычный мир летит к чертям, а они — вместе, спина к спине, рука в руке. Когда проходят недели, месяцы, годы — а нежность, светящаяся в глазах при взгляде друг на друга, становится все пронзительнее.       Любовь — это когда хочешь защитить её собой. Толкнуть за спину, спрятать от всего мира. Приносить ей кофе и горячий шоколад, спрашивать, не забыла ли поесть. Когда совсем невыносимо, зарываться носом в ее вещи, вбирая в себя следы её запаха. Болтать обо всем на свете часами, выбирать для неё подарки, бродить по холодному парку, видеть влажные сны по ночам. Когда за ней — хоть в рай, хоть в пасть мантикоры. Когда по вечерам без неё так тоскливо, что закрываешь глаза и представляешь, будто она лежит у тебя на руках — и в мыслях перебирать её волосы, ощущая пальцами их упругую мягкость.       Это ощущалось так, будто он взял в руки справочник целителя, чтобы убедиться в том, что полностью здоров — и внезапно обнаружил все свои симптомы на странице с описанием смертельного заболевания.       Многие люди женятся лишь тогда, когда уверены, что встретили того самого человека — с кем можно провести всю жизнь.       Провести жизнь — с ней? Какой ироничный вопрос; в его ситуации эта жизнь выйдет очень короткой. Во всяком случае, та её часть, в которой он не сидит в Азкабане — или не лежит где похуже. Но если бы не обстоятельства?.. Если бы не его ложь, предательства, не её репутация, если бы мир вокруг просто исчез по щелчку его пальцев и остались только они — что он сказал бы тогда?..       Ответ, тихий, как прилетевшее издалека эхо.       Да.       Если будет она — зачем ему кто-то еще?.. И на мгновение он так ярко увидел их жизнь — проносящиеся мимо картины, объемные, выпуклые, полные красок и… счастья?.. Они могли бы встречать рассвет — каждый рассвет, бесчисленные рассветы, один за другим — до конца своих дней. Сидеть вечерами у камина, засыпать в обнимку, не разжимать сплетенных рук — до конца своих дней.       Он тряхнул головой, прогоняя сладкие миражи прочь. Этого не будет — не здесь, не сейчас, не в этом мире. Но этот мир катится ко всем чертям — прямо сейчас, в эту самую минуту, безостановочно движется к пропасти. Так может, не стоит мешать?.. Только подтолкнуть — в нужном направлении?..       У него уже было так много. На самом деле — много. Пусть он не знал всех игроков, но он знал — достаточно. Вот только не умел этим знанием воспользоваться — но знал и того, кто умел.       Осталось только убедиться, что он на его стороне. А для этого требовалось еще немного информации.

***

      — Хозяин! Хозяин!.. Просыпайтесь, хозяин!..       Гарри резко сел в кровати.       — Что случилось, Кикимер?!       — Гость, хозяин.       — Гость?!       Не веря своим ушам, он посмотрел на часы. Два часа ночи, Годрик милосердный, какие, к черту, гости?!       Впрочем, все равно. Был бы это кто-то из своих — Кикимер так бы и сказал, а все остальные могут проваливать, как минимум до утра. Погодите-ка… все остальные… А почему Кикимер вообще кого-то пустил?!       — Кто там, Кикимер?       — Юный мистер Малфой, хозяин.       Малфой? Это меняло дело. Что-то не так с оборотнями? Сбросив одеяло, Гарри вылез из кровати, быстро набросил халат поверх пижамы, сунул в карман волшебную палочку — и последовал за эльфом.       Малфой ждал его в гостиной. Все свечи были зажжены, подушки на диване аккуратно расправлены, и Гарри мог бы поклясться, что Кикимер улизнул на кухню готовить чай. Все-таки трепетное отношение старого домовика к чистокровной родне его бывших хозяев ничем не перешибить.       — Надеюсь, у тебя была веская причина для того, чтобы вытащить меня из кровати, — пробурчал Гарри.       Малфой выглядел и в самом деле странно — лицо бледное, глаза лихорадочно блестят, волосы встрепаны. Напился, что ли? Да еще одет так странно — для Малфоя. Маггловские джинсы, куртка раза в полтора шире в плечах, чем надо…       — Не знал, что ты так рано ложишься.       — Спятил?! — возмутился Гарри. — Два часа ночи — рано?!       — Да? — Малфой будто бы удивился. — Я не заметил. Слушай, я понимаю, что вопрос прозвучит странно — но ты уверен, что Темный Лорд окончательно мёртв?       У Гарри голова пошла кругом. Он нормальный вообще? Заявиться к нему среди ночи, чтобы спросить — об этом?! Впрочем, он, кажется, понял, в чем дело.       — Кошмары снятся, да? — понимающе спросил он.       Лицо Малфоя странно дернулось, но потом он с облегчением выдохнул.       — Да. Кошмары.       Позади раздалось позвякивание фарфора — ну точно, Кикимер тащил поднос со всякой снедью. Еще и сервиз ради такого дела вытащил, блэковский…       — Садись, — Гарри обреченно махнул рукой на диван, уже смирившись с тем, что выспаться этой ночью ему не удастся. — Да, я уверен.       — Но ведь он уже возвращался, — осторожно заметил Малфой. Он сел, но к любезно придвинутой Кикимером чашке даже не притронулся. — Откуда ты знаешь, что не вернется снова?..       — Но ведь его метка у тебя на руке пропала, верно? — рассудительно заметил Гарри. — Не побледнела, а исчезла совсем? Когда волшебник умирает, наложенные им заклинания прекращают действовать.       — Может, он не до конца умер… — нерешительно возразил Малфой. — Никто не знает, как это работает.       — В прошлый раз как раз и было не до конца. Но метки Пожирателей никуда не делись, они только побледнели. А когда он возродился — снова стали темными.       — То есть твоя уверенность основана только на метках? — разочарованно скривился Малфой. — Да он мог специально их убрать, чтобы достоверно инсценировать свою смерть!       — Да не мог он её инсценировать!       — Это Темный Лорд! Он мог все!       Гарри закатил глаза. Эта рабская уверенность во всемогуществе бывшего повелителя начинала порядком раздражать.       — Послушай, я не могу рассказать тебе подробностей. Но поверь — я точно знаю, что Волдеморт умер окончательно. Он больше никогда не вернется. Ты можешь спать спокойно, это всего лишь сны.       — Поттер, самоубеждение не работает, — Малфой улыбнулся криво и немного жалко. — Если бы работало, я бы к тебе не пришел. В два часа ночи…       Гарри откинулся на спинку кресла. Он знал, что такое кошмары — знал не понаслышке. И пусть в его кошмарах не было самого Волдеморта — лишь люди, убитые им или по его приказу, он знал, каково просыпаться среди ночи в поту с бешено колотящимся сердцем и пытаться уговорить себя, что это только сон, всего лишь сон, ничего не вернется, этого больше не повторится… Его лекарством от кошмаров была Джинни. Её ласковые, нежные прикосновения, тихий, успокаивающий голос, и вся она — живая, теплая, настоящая, — помогали ему вернуться в реальность. Но, если бы не она — как бы он справлялся? Как справляется Малфой?.. Гарри снова взглянул на его бледное лицо с заостренными чертами, поникшие плечи — и решился.       — Это закрытая информация. Никто не должен знать.       Бесцветные глаза Малфоя осветились надеждой.       — Секрет бессмертия Волдеморта был в крестражах. Он расколол свою душу на части и каждую из них спрятал в какой-то… предмет. Именно они не дали ему умереть окончательно в ту ночь, когда он убил моих родителей. Крестражей было семь, и мы уничтожили их все. Он не вернется, потому что ничего не осталось.       — Крестражи?..       — Так называется предмет с заключенной в него частью души.       — Но откуда ты знаешь, что их было всего семь?! Не девять, не семнадцать, не…       — Потому что сделать даже один — непосильная задача для обычного волшебника. Волдеморт, конечно, не был обычным — но такое даже ему не под силу. Ты же помнишь, каким он возродился из осколка своей души. Похож на человека? А если бы он продолжил колоть свою душу дальше, от неё бы вовсе ничего не осталось.       — Семь? Ты уверен? И эти семь…       — Помнишь диадему, которую ты хотел помешать мне забрать в Выручай-комнате? Она была крестражем, и её уничтожил Адский огонь.       Глаза Малфоя изумленно расширились.       — Так вот зачем…       — Да, мы пришли в Хогвартс именно за ней.       — А Гринготтс?..       — Еще один крестраж хранился в сейфе твоей тетки. Именно поэтому она так испугалась, когда увидела меч — он тоже был там. Она пытала Гермиону для того…       — Не надо, — Малфой поспешно выставил перед собой руку. — Я понял.       — А еще дневник, медальон, кольцо, Нагайна и… я. Оставшаяся, восьмая часть души, блуждала по земле, пока её не нашел Хвост и не сумел дать ей тело.       — Подожди, что?! Ты?!       — Это вышло случайно, я думаю, — пожал плечами Гарри. — В ту ночь, когда он убил моих родителей. Когда в Запретном лесу он пустил в меня Аваду, чтобы убить — Волдеморт убил не меня, а осколок собственной души во мне. Мы уничтожили даже это — так что поверь, когда я говорю, что он никогда не вернется — я знаю, о чем говорю. Мы были связаны, я видел его мысли — больше ничего не осталось.       Малфой смотрел на него со странным выражением лица, в котором смешались недоверие, восхищение и страх. Что ж, вполне ожидаемая реакция — как еще могли реагировать люди, если бы знали, что он шестнадцать лет делил свое тело с душой Волдеморта?       — Чисто на всякий случай — я не псих, — зачем-то уточнил он.       — А странно, — отозвался Малфой. — Любой бы на твоем месте спятил.       Гарри только пожал плечами.       — Спасибо, что рассказал, — Малфой поднялся. — Для меня это правда очень важно.       — Мне всегда было интересно, — прищурился Гарри. — Один из крестражей, дневник, был оставлен на хранение твоему отцу. Еще один — тетке. Вы правда не знали, что храните?       — Белла, вероятно, знала, — подумав, ответил он. — А отец — нет. Темный Лорд был в ярости, когда узнал, что его вещи больше нет. Тогда мы даже не поняли, почему, но… это очень дорого обошлось всем нам. Если бы отец знал, он никогда бы не позволил себе его потерять.       — Я так и подумал, — кивнул Гарри. — Возьми печенье, а то Кикимер расстроится. Он так старался…       Малфой усмехнулся, но печенье и в самом деле взял. Подключенный к сети камин был на первом этаже — но Гарри решил не провожать незваного гостя. Как-нибудь не заблудится, а у него еще были шансы хоть немного поспать перед сменой.