Волшебники, звери и прочие неприятности

      — Я не думал ни о чем, кроме того, что должен тебя поймать. И я поймал…       Она помнила. Конечно же, помнила — как можно забыть те мгновения, когда он прижимал её к себе где-то между небом и землей, не давая упасть, пока она завязывала волосы?.. А потом был тот прием, оранжерея, чертова кладовка, которая окончательно, должно быть, вскружила её бедную голову!.. И ведь она не знала. Ни о чем не знала — а ведь Гарри предупреждал, просил быть внимательной, осторожной! И про дракона еще тогда все понял правильно…       — Следующим моим заданием были совы. После дракона я даже вздохнул с облегчением — по крайней мере, от этого никто не пострадает, ведь так? Я не знал, какой у него был план — и до сих пор этого не знаю, потому что ты ухитрилась узнать о совах раньше, чем это стало реальной проблемой…       — Но ведь ты сам сказал мне о чарах! — не сдержавшись, воскликнула Гермиона. — Зачем ты подсказал мне, если сам же все и…       — Зачем?.. — он сардонически усмехнулся. — Для отвода глаз, разумеется. Я оставался на свободе, а мой отец — живым лишь до тех пор, пока у меня была эта работа и возможность выполнять поручения, что мне давали. А ты все время пристально за мной наблюдала, подозревала, не верила, вот и…       — Выходит, не напрасно не верила, — поджав губы, обронила Гермиона.       — Пожалуйста, выслушай до конца. Не думай, что я был счастлив вновь оказаться на побегушках у очередного психа. Поначалу речь шла только о компрометации магглорожденной, но уже после случая с драконом до меня дошло, что всё далеко не так безобидно. И дело тогда было даже не в тебе — но он сталкивал наш мир с миром магглов, и это была опасная игра. Но я ни черта не знал — ни кто этот человек, ни что ему нужно. Я знал лишь, что я не один такой. Пропажа демимасок… Это тоже не было совпадением. Совершенно случайно я узнал, у кого они оказались, и, когда вы с Поттером обратились ко мне с просьбой помочь с мантией-невидимкой, я понял, что это мой шанс его прижать. Я нарочно выпустил этих блох в вестибюле Гринготтса, позволив ему не попасться, и взамен получил его поддержку.       Гермиона закрыла глаза. Она не хотела больше слушать. Да, она знала, что Малфой отнюдь не ангел, но это… Она чувствовала себя так, будто из одного сна провалилась в другой — и тот оказался кошмаром.       — А потом был залив и русалки, и ты спасла мне жизнь. И, когда я прочел в газетах о шишугах — не смог остаться в стороне и не отплатить тебе хотя бы отчасти. К этому я не имел отношения, я встретил Тоби на улице совершенно случайно, но теперь знаю, кто имел. Каждого из нас подцепили на свой крючок: меня — на страхе Азкабана и за жизнь отца, кого-то — на нужду в деньгах, кому-то оказали услугу, а затем потребовали плату… Каждому из нас казалось, что мы не делаем ничего ужасного — но теперь, когда я складываю фрагменты вместе… Килдерский лес перевернул всё для меня. Ты больше не была мне чужой, и мне было не всё равно, что с тобой станет. Но, когда мы вернулись оттуда, мне снова нанесли визит. И дали понять, что, отказываясь играть предназначенную тебе роль, ты стала помехой. Получилось так, что я помогал тебе в мелочах — а по большому счету одновременно подставлял всё больше и больше. Если бы ты провалилась, если бы совершила ошибку, которую не смогла бы исправить — тебя бы уволили со скандалом, а потом Визенгамот принял бы какие-то декреты, ограничивающие права магглорожденных — для общего блага, разумеется… Так это должно было выглядеть. И я подумал: работа и жизнь — несравнимые вещи. Пусть у тебя больше не будет работы, но ты останешься жива. И мой отец. И я сам… И всего-то надо было — просто не вмешиваться! Но это и было самым сложным. Я думал, что если ты отдалишься от меня, если мы перестанем видеться так часто, все забудется, пройдет…       — И тогда, в Гайд-парке… — неверяще прошептала Гермиона.       — Да. Я сделал то, что, как мне казалось, должен был сделать — оттолкнул тебя так сильно, как только сумел. Я знал, что гордость удержит тебя на расстоянии гораздо надежнее, чем любые аргументы и доводы. В тот день я напился до беспамятства — точнее, мы пили три дня… Но я был идиотом. Я ни черта не понял. И даже когда дементор на твоей свадьбе выбрал в качестве аперитива именно меня — ничего не понял… Я тревожился за тебя — и ничего не мог с этим поделать. Хотел подарить тебе домовика, чтобы он мог быть рядом и, если что, помочь…       — Ты не подарил его! — резко выплюнула Гермиона. — Чтобы домовик сменил владельца, необходима особая процедура — или ты думал, я об этом не узнаю?!       — Так вот почему ты так разозлилась… — уголки его губ изогнулись в слабой улыбке, но сейчас Гермиону передернуло от отвращения. Она не могла поверить, что совсем недавно целовала эти лживые, подлые губы, которые исторгали лишь ложь, сплошную ложь… — Я не мог по-настоящему подарить его. В этом случае он исполнял бы твои приказы, не мои. Но единственный приказ, который я отдал ему — это заботиться о твоей безопасности. Больше ничего — клянусь! Хотя вряд ли ты мне теперь поверишь…       Это уж точно. Вряд ли. Не в этой Вселенной.       — Когда ты попросила у меня сыворотку правды для Скитер, я подумал, что это мой шанс. Рита могла видеть того, кто заказывал статьи о тебе в «Пророке» — а значит, того самого человека, кто все это организовал! Я поджидал тебя на площадке возле её квартиры. И, когда ты пришла, незаметно проскользнул внутрь — под мантией-невидимкой.       Кровь прилила к щекам. Он был там?!       — Когда ты ушла, я остался. Впрочем, ничего полезного так и не узнал, но я не собирался больше быть покорной овцой. Для начала нужно было забрать заложника — и я это сделал. Отца отпустили домой, его жизни больше ничего не угрожает. Он позже рассказал мне о том, что обвинений в применении Круциатуса тоже можно сильно не бояться — если у них есть только свидетельства Пожирателей, это вряд ли приведет меня в Азкабан. Мои руки были развязаны, но я по-прежнему понятия не имел, с кем имею дело. С твоей помощью мне удалось выяснить имена еще пары исполнителей — но они такие же пешки, как я, и мало что могли добавить к той информации, что у меня уже была. А потом я узнал о мантикоре…       — Это ты выпустил её в город?       Она бы не удивилась. Теперь — уже нет. Ангел-хранитель? Да он — её проклятие!       — Нет. Но мне поручили украсть у тебя вещь — видимо, чтобы она могла найти тебя по запаху. И я украл.       Он украл. Ну разумеется. Гермиона едва не расхохоталась — но почувствовала, что вместо этого сорвется в истерику, совсем как тогда, и сделала глубокий вдох, чтобы удержаться. Подумать только!.. В тот момент, в тот самый момент, когда она плакала в душе, сгорая от стыда и боли, плакала из-за него, он пробрался в квартиру украсть вещь, чтобы помочь её убить. Мерлин!..       — Я не отдал её. Подменил похожей блузкой — твоя… до сих пор хранится у меня.       Не отдал?..       — А мантия? — насторожилась она.       — К мантии я не имею никакого отношения. Я думаю, он давно перестал доверять мне — и это было в своем роде… проверкой? Вряд ли я её прошел. О том, что он планирует, я ничего не знал до последнего момента — кроме того, что мантикору привезли в страну специально, и что-то затевается. Твой план транспортировки выглядел безупречно — и только накануне я узнал, что на мантикоре будет второй портключ.       — Но его не было!       — Был. На ней был ошейник — если его не нашли, значит, кто-то успел забрать. Но я не знал, как предупредить тебя — и не выдать себя с головой. Только двое знали о портключе — и, если бы тебя предупредили, этот человек очень быстро узнал бы, кто именно это сделал. Тогда я еще не знал, что все его улики против меня — пустая угроза, и пытался найти вариант, который сохранит и жизнь тебе, и свободу мне. Вот только о шипах я не знал — поэтому мое намерение выпустить мантикору там же, на площадке, чтобы авроры тут же от неё избавились, провалилось в тот момент, когда впервые открылись двери грузовика. По моей просьбе тот, кто отправил мантикору, закрепил на её ошейнике одну вещь, по которой мой домовик смог потом её отыскать…       — Кто? Кто это был?       — Немного терпения, Грейнджер, — его улыбка была усталой, как будто это признание высосало из него все силы — но ей было плевать. — Ты куда-то исчезла, а я набился в пару к Сеттери — очень уж пристально он за мной наблюдал. Потом отделался от него и под мантией-невидимкой трансгрессировал туда, где была мантикора…       — Но он сказал, что ты был с ним! Все время!       — Конфундус. Я, признаться, слишком часто заимствую твои идеи — уж очень они хороши…       — Так ты был там?       — Был.       — И это твой домовик?..       — Да.       — И ты…       — Да. Прости, это все, что я смог сделать, чтобы не выдать себя — если бы ты меня увидела, я никак не смог бы объяснить, каким образом отыскал мантикору раньше всех…       Гермиона почувствовала, что мир снова перевернулся с ног на голову — за последний час он делал это так часто, что её не покидало ощущение постоянного кружения, как будто она оказалась на взбесившейся карусели, которая ни на миг не прекращала вращаться.       Он был там. Это он сообщил в Министерство, вызвал помощь, ослепил мантикору, дав ей возможность сбежать, сбил её с ног… А потом ушел. Ушел, потому что на самом деле он — предатель, который помогает тому, кто подставлял её, устраивал постоянные пакости и пытался убить. И он ему помогал. И спасал её — раз за разом. Это точно был один и тот же человек? Или у него раздвоение личности? Как вообще можно было делать все эти вещи — и смотреть ей в глаза, и улыбаться, и целовать, приносить кофе и горячий шоколад, и знать, знать, знать…       Гермиона до боли сжимала виски, пытаясь хоть как-то осознать все, что только услышала, пытаясь понять — но, как ни старалась, не понимала.       Не понимала.       — Вот и все. Все остальное ты знаешь. Я не знаю, что стало последней каплей: оборотни или тролли, но сейчас уже очевидно, что ты испортила ему всю игру — и он твердо намерен от тебя избавиться. Я должен был рассказать обо всем раньше, гораздо раньше, по крайней мере, ты была бы предупреждена — но я не знал, как вообще мог тебе о таком рассказать.       — Да ну? — язвительно осведомилась Гермиона. — А в других вопросах ты проявлял потрясающую изворотливость, как я посмотрю!       Он ответил ей взглядом, полным решимости.       — Все это скоро закончится. Очень скоро. День, два — и я узнаю, кто он, и, возможно, даже сумею получить доказательства. И тогда ты раскроешь крупнейший заговор на самом верху Министерства. Ты станешь той, кто в очередной раз спасет волшебный мир, и твоей жизни больше ничто не будет угрожать.       — А что будет с тобой? — зло прищурилась она. —Покорно отправишься в Азкабан, где тебе самое место? Или ты рассчитываешь на то, что глупая Гермиона Грейнджер настолько одурела от своей любви к тебе, что спасет твою задницу? Что станет лгать ради тебя? Покрывать твои преступления?!       — Я не считаю тебя глупой, — Малфой отвел глаза. — И я понимаю, что от того, что ты… испытывала ко мне, теперь вряд ли что-то осталось. Но не считай меня идиотом, пожалуйста — в Азкабан я не собираюсь. Все, что я рассказал — я рассказал только тебе, здесь и сейчас. Доказательств ни у тебя, ни у кого-либо другого нет.       — А если я расскажу Гарри?       — Я буду все отрицать. Он мне не поверит, разумеется — но и посадить меня не сможет. Пойми, это не приступ раскаяния — мне не в чем себя упрекнуть. Ну или почти не в чем… Я делал все, чтобы уберечь дорогих мне людей. Мать, отца, себя самого… тебя. И до сих пор у меня получалось. Я не считаю, что должен был пожертвовать своей семьей во имя неизвестно чего. Я до сих пор не знаю, в чем его цель, чего он хотел добиться всем этим. Я знаю много, но этого всё еще недостаточно, чтобы кого-то обвинить — если все вскроется сейчас, под суд пойдут только такие же слепые исполнители, как я сам. До организатора ни тебе, ни Поттеру не добраться.       — А ты, значит, сможешь?       — А я, возможно, смогу.       Это было неважно — черт возьми, совершенно неважно! Она не собиралась на него доносить… или же собиралась?.. В голове сейчас царил такой хаос, такая гремучая, взрывоопасная смесь самых разных мыслей, эмоций, чувств — и, как ни старалась, Гермиона не могла вычленить из этого круговорота одну главную, основную. Она злилась на него — как же она злилась!.. — ненавидела, обижалась, но сквозь эту толщу упрямо пробивалось совершенно лишнее, ненужное, неуместное восхищение и… благодарность?.. Он был рядом с ней. В самом деле — был, всегда, каждый раз, когда она так нуждалась в нем. Под мантией-невидимкой, в ровных строках тетради, в обличье Генри в темном парке и в своем собственном — везде. Он был с ней. Он был её врагом, он вредил ей одной рукой, а другой — помогал, и все же — он был с ней. И перечеркнуть это было не так-то просто — хотя он сделал для этого всё.       — Я не сказал еще одну вещь. Я хочу, чтобы ты знала.       — Что еще?..       В её голосе сквозило безразличие. Ей и в самом деле было уже все равно — хуже, чем есть, уже не станет.       — Я люблю тебя.       Гермионе захотелось завизжать, заткнуть руками уши, что-нибудь взорвать. Зачем, зачем он говорит это сейчас?! Те слова, что сделали бы её самой счастливой еще час назад, сейчас рвали душу в клочья, резали сотней бритвенных лезвий, выворачивали внутренности наизнанку. Они не несли в себе ничего, кроме боли — а боли и без того было слишком много, непомерно много для её маленького, слабого тела и истрепанной в лохмотья души.       — Тебе лучше уйти, Малфой, — проговорила она, и звук его фамилии обдал губы морозом. — Я не хочу тебя видеть.       — Я не могу.       — Что, прости?..       — Я не могу уйти и оставить тебя одну. На твою жизнь покушались. Ты не в безопасности.       На этот раз она все-таки расхохоталась — и этот смех до жути напомнил ей Беллатрису.       — Это дом Гарри. Никто сюда не придет.       — Его здесь нет.       — Он скоро вернется!       — Тогда я дождусь его здесь.       — Как угодно.       У Гермионы не осталось сил спорить. Если бы она могла, то хотела бы оказаться сейчас в противоположной части света от него — так далеко, как только возможно. Но в её распоряжении был всего лишь особняк Блэков — что ж, среди бесчисленного множества комнат она найдет самую дальнюю.       Гермиона вышла из гостиной, не оглядываясь.