Осколок вечности

      Ветер был восточный: с сопок тянуло весенней сыростью, тёмные прогалины ещё не засеянных полей перемежались буро-рыжим леском и густой просинью первоцветов. Кое-где поля прорезались стально-серыми, мутными от сходящего льда речушками, и вода то и дело сверкала под лучами солнца. Стояла переменная облачность, умеренный ветер, свеже-колкий воздух — как и следует быть в первой декаде апреля.       И выше всех перелётных птиц, даже журавлей и аистов, возвращающихся в свои гнёзда, двигался вертолёт. С земли — просто точка, выдавал только едва уловимый стрекот. А в небе — оглушающий гром железной машины, от которого хотелось зажать уши, но за столько лет она ко всему уже привыкла. И теперь осталось только дождаться своей очереди, чтобы покинуть огромную стальную стрекозу, насладиться бесконтрольным падением, а потом — дёрнуть за кольцо и почувствовать резкий рывок, прежде чем продолжить парить в небесах, рассматривая и сухие глиняно-песчаные тропки, и вечнозелёный, рыжеватый на солнце бор, и жёлтые пятна калужницы и мать-и-мачехи по влажным местам. Это была свобода — разговор тет-а-тет с небом и землёй, восхитительное парение среди суматошных стрижей, недоумевающих — что это такое белое на тонких верёвочках, подчиняется ветру и летит так плавно, не по-птичьи? Та свобода, которой не было внизу, среди бетонных коробков, по недомыслию названных людскими домами.       Ей не терпелось поскорее раскрыть метафорические крылья, но нужно было смиренно ждать своей очереди — инструктор ненавидел спешку, бдительно следил за каждым, кто выходил в открытое падение, не гнушался и крика, заглушая треск лопастей винта. Но наконец и ей достался сухой кивок, и она с радостным предвкушением шагнула в пустоту, раскинув руки и словно желая обнять весь мир: от ноздреватого с просинью снега под тёмным ельником до едва уловимого, робко-нежного розового цвета багульника.       Небо потемнело совершенно неожиданно: вот было солнце, а уже накатили тяжёлые тучи, застившие весь горизонт, и раздался опасный погромыхивающий звук. Гроза? Какая гроза, прогноз обещал же переменную облачность на весь день! Но ветер, быстро ставший шквалистым из лёгкого апрельского бриза, непрозрачно намекал — лучше бы поскорее оказаться на земле, ей-богу.       Надо было потянуть стропы, скорректировать траекторию полёта… Всё было выучено наизусть, максимум, что ей грозило — шлёпнуться в жирную чёрную грязь или окунуться с головой в реку.       Но изумительно прямая (таких не бывает!) молния рассекла небо, как белая катана — лиловый шёлк, и отдалась яркой, острой до слёз болью в груди — будто вырвали сердце.       Вспышка погасила весь мир.       И зажгла его снова.       Первый вдох был больше похож на всхлип. Хотелось набрать как можно больше воздуха в лёгкие, но мешало какое-то странное ощущение. Она замерла, прислушиваясь к себе и пытаясь отыскать верный путь в этой кромешной тьме — молния сверкнула лишь на миг. На пробу шевельнула пальцами, рассудив — если можно дышать, то должны быть и руки…       Тёмный мир разрезала ещё одна яркая электрическая вспышка. Миниатюрные тяжи пришли в движение, раздался шелест зубцов шестерёнок, цепляющихся друг за друга, с гулким стоном натянулись стальные тросы-связки. Энергия потекла по всему телу, питая его, и взорвалась сверхновой в сложном центральном узле, помещённом под бесстрастной маской-лицом.       Она села, сминая белоснежную ткань простыни, и подняла глаза на свою создательницу. Одно и то же лицо, словно отражение в зеркале, просто факт, который уже был в уме. Создательница смотрела… равнодушно и оценивающе, без капли тепла. Отстранённо пришла мысль — взвешивала, насколько удачен эксперимент.       — Ты отныне Сёгун Райден, воплощение моей воли и желания исполнить долг. Служи Инадзуме и храни вечность как самое высшее сокровище, какое только может быть даровано миру. — Архонт коротко кивнула и приложила руку к метке на шее. Загривок обожгло, как огнём, и богиня исчезла, рассыпавшись облаком коронарных разрядов. — Я покидаю тебя, оболочка для моего ума и воли, потому что всё нужное заложено в твою память, кукла. Служи отныне и навечно!       Сёгун осталась сидеть, привыкая: тело было тяжёлым, хотелось вдохнуть как можно глубже, но это было не нужно — искусное творение опытного механика не испытывало абсолютной, как у людей, потребности в пище, воздухе или сне. Внутри вместо какого-то смутно-далёкого страха, смешанного с болью, была одна пустота, в уме — ушедшая в Эвтюмию богиня, а в сознании — единственная задача.       Защищать Инадзуму.