Мастер и Воланд

Следующее утро началось с того, что Мастер проснулся раньше Воланда. Он долго лежал на боку, опершись головой на руку, и смотрел на спящего сатану. Тот больше не казался грозным властелином тьмы. Сейчас на подушке лежал просто очень бледный, осунувшийся мужчина с длинными чёрными волосами, разметавшимися по наволочке, и с такой глубокой тенью под глазами, что Мастеру захотелось немедленно накормить его, укутать в три одеяла и никуда не отпускать. — Ты слишком много на меня смотришь, — не открывая глаз, хрипло сказал Воланд. — Это начинает тревожить. Мастер вздрогнул, но улыбнулся: — Ты притворялся, что спишь? — Я никогда не сплю по-настоящему. Я просто... отдыхаю от тебя. Он наконец приоткрыл глаза и посмотрел на Мастера с той смесью раздражения и нежности, которая появлялась у него только в самые ранние часы. — Пойдём завтракать, — сказал Мастер тоном, не терпящим возражений. — Я не хочу. — Это не обсуждается. Воланд закатил глаза, но, к удивлению Мастера, поднялся с кровати без привычных десяти минут уговоров. Наверное, вчерашний обморок всё-таки подействовал на его гордость. Мессир шлёпал босыми ногами по лестнице вниз, на ходу натягивая халат Мастера (потому что свой он куда-то закинул), и выглядел при этом настолько несчастным, что Бегемот, сидевший на кухне с огромной сковородой яичницы, чуть не поперхнулся от смеха. — Мессир, вы как зомби! — радостно сообщил кот. — Только менее кровожадный. — Зато более голодный, — строго поправил его Мастер, усаживая Воланда за стол. Перед сатаной моментально возникла тарелка с овсяной кашей, сваренной на молоке, с мёдом и кусочками фруктов. Рядом — чашка горячего шоколада, потому что кофе, по мнению Мастера, Воланду сейчас был противопоказан. Воланд уставился на кашу так, будто перед ним положили тарелку с живым скорпионом. — Это что? — спросил он ледяным тоном. — Завтрак. — Я не ем кашу. Я князь тьмы, а не ребёнок в детском саду. — Ты весишь сорок пять килограммов, — терпеливо сказал Мастер, садясь напротив. — Ты бледнее, чем Гелла без макияжа. И ты упал в обморок при мне. Поэтому ты будешь есть эту кашу, и ты будешь улыбаться. — Я не улыбаюсь. — Тогда будешь есть без улыбки. Но съешь всё. Воланд демонстративно отодвинул тарелку на сантиметр. Мастер пододвинул её обратно. Они сыграли в эту игру ещё три раза, пока Бегемот не вздохнул и не сказал: — Мессир, Мастер же не отстанет. Вы знаете его упрямство. Он вас даже в Лондоне достал бы, если б вы не ели. — Заткнись, кот, — буркнул Воланд, но в его голосе не было настоящей злобы. Он вздохнул, взял ложку, зачерпнул кашу, поднёс ко рту... и замер. — Ну? — с надеждой спросил Мастер. Воланд медленно прожевал, проглотил, и на его лице появилось выражение крайней задумчивости. Потом он положил ложку, посмотрел на Мастера снизу вверх (что было сложно, потому что даже сидя он всё равно смотрел сверху вниз) и спросил: — Ты положил туда корицу? — И немного ванили. Я знаю, что ты это любишь. Повисла пауза. Воланд молчал целую вечность — целых десять секунд, что для него было равносильно годам. — Это не значит, что я прощаю тебе эту кашу, — наконец сказал он. — Но... она приемлема. — Ешь давай, — улыбнулся Мастер. Воланд съел всё. До последней ложки. И даже выпил горячий шоколад, хотя в середине процесса начал морщиться, потому что тот был «отвратительно сладким». Но он допил его. Под взглядом Мастера. И под тихие комментарии Бегемота, который шептал Коровьеву, входящему на кухню: — Смотри, смотри, он ест! Я в жизни не видел такого чуда. Запишите это в летописи! — Я слышу тебя, кот, — рыкнул Воланд. — Я и хотел, чтобы вы слышали, Мессир! После завтрака Мастер снова уложил Воланда на диван в гостиной, укрыл пледом (плед был с единорогами, что вызвало у сатаны тихую ярость, но он промолчал) и сел рядом, поправляя его волосы. — Ты будешь есть три раза в день, — сказал Мастер. — Плюс перекусы. И если ты снова решишь устроить голодовку, я сам буду кормить тебя с ложечки. С угрозами. И с песнями. — Ты не умеешь петь, — заметил Воланд, закрывая глаза. — А ты не умеешь есть, но мы оба учимся. Воланд чуть приоткрыл один глаз, глянул на Мастера из-под ресниц, и — на долю секунды — на его губах мелькнуло что-то, почти похожее на улыбку. — Ты невыносим, — прошептал он. — Я знаю. Спи. — Я не сплю. — Спи, — повторил Мастер мягче, и через две минуты Воланд действительно задышал ровно и глубоко, окончательно расслабившись под теплом пледа и рядом с Мастером. Бегемот тихонько заглянул в гостиную, увидел эту картину и с чувством глубокого удовлетворения прошептал Коровьеву: — Я же говорил: Мастер его вылечит. Мессир теперь будет как новенький. А Фагот, стоящий рядом, поправил пенсне и добавил: — Главное, чтобы он не узнал, что мы подсыпали ему в кашу витамины. Он же нас тогда всех испепелит. — Он уже знает, — донёсся с дивана сонный, но отчётливый голос Воланда. — Вы все наказаны. Завтра будете есть овсянку. И, несмотря на угрозу, на кухне раздался дружный смех, потому что все знали: если Воланд шутит — значит, всё будет хорошо.