Воля судьбы.

      Кавех всё потерял.       Жестокие реалии стискивали сердце, обливающееся ледяной кровью, в морщинистых руках, задористо норовили его лопнуть, но почему-то не спешили и чего-то терпеливо ожидали, растягивая угодную им пытку. Кавех изнывал от неопределённости и бессилия, не понимая, как ему справиться с этим — с очередной, блять, неприятностью в его жизни.       Он жалок настолько, что становится даже смешно; он жалок и заслужил всё происходящее с ним поголовно.       Бездарный, трусливый, обозлённый на себя человек — вот какой именно страшный вывод из всего этого напрашивается. Другими словами его не описать; и он к себе сам других слов не подберёт.       Кавех когда-то стремился к лучшей жизни, вдохновлённый собственными идеалами и собственной надеждой, однако итог у таких стремлений всегда один — жёсткое приземление с небес на землю. Разбитая на крохотные осколки надежда рыдает бесшумно в пустоту, грешные идеалы теряют прежнюю ценность, а некогда один из лучших выпускников даршана Кшахревар становится бездомным.       Светоч Кшахревара теперь бездомный и банкрот.       Стыд и срам — не более того.       Кто бы мог подумать, что светлое будущее на самом деле окажется таким злобным и горьким?       Все надежды стлели зараз и стали не чем иным, как простым прошлым, которое грезило быть забытым, заросшим мхом и покрытым паутиной. Вера угасала и разлагалась. Хрупкий мир ломался прямо в ладонях и небрежно царапался, будто был отравлен разросшейся зоной Увядания.       Теперь не было ничего. Ни дома, ни семьи, ни друзей, ни любви. Кавех был оставлен совсем один посреди руин своей собственной жизни.       Он отдалённо понимал, что ничего уже не вернуть, ничего уже не исправить. И его сердце было разбито; и его душа была беспощадно растерзана.       Ему было тяжело, и он не мог попросить у кого-то помощи.       Потому что его страдания были целиком и полностью заслуженными. Это было настоящим наказанием за то, что он уговорил отца участвовать в том злосчастном Турнире.       Пытаться противиться им — всё равно что отказываться признавать свою вину; а вина существовала, гнила и грызла его каждую ночь и каждый день, напоминая заевшей пластинкой о горе, что он принёс своей семье.       Он и без того был вдоль и поперёк омерзительно грешен.       Кавех с трудом сдерживал жгучие слёзы, но они всё равно катились по его щекам, оставляя после себя мокрые следы. Он закрыл лицо руками и в глубокой печали погрузился в раздумья, опустив голову.       Знал, что ему нужно будет в ближайшее время собрать осколки своей жизни в кулак и начать всё сначала — хотя бы для вида, хотя бы для мамы. Но пока не выяснил, как ему это сделать; всё, чего он добился на нынешний момент — бесплатные напитки и временное место жительства, выделенные по доброте душевной Ламбадом, владельцем таверны.       И ничего другого.       Крайне жалкий результат.       Действительность снова и снова сбивала с ног — незыблемая реалия, которую тоже стоит просто принять — с болью, бессилием и тоской.       Время нельзя обернуть вспять; ошибки прошлого нельзя исправить.       И вот на краю вечности, когда любые стремления к чему-то лучшему иссякли, внезапно сверкнула молния надежды — и от чудовищного треска о мягкую поверхность лопнул последний в сердце осколок.       Кавех поднял голову, чтобы притянуть к себе стакан со спиртным, но его рука замерла на половине пути, стоило ему среди клиентов разглядеть лицо аль-Хайтама — человека из прошлого, с которым он до сегодняшнего дня ни разу не виделся после их разлуки, с человеком, который когда-то давно значил для него очень много.       Их история брала своё начало из Академии Сумеру, но, что довольно занимательно, там же она впоследствии и обрела свой конец — печальный и одинокий.       Аль-Хайтам был младшекурсником, который обрёл популярность тем, что получал высокие баллы. Некоторые отзывались о нём, как о человеке, с которым тяжело поладить, а большинство просто обходили стороной, решив не испытывать судьбу лишний раз.       Но не Кавех.       Кавех заговорил с ним в библиотеке, стал его другом и сблизился, в результате обретя нечто большее (и жалея о связи со слишком умным человеком).       Их ожидал сокрушающий разрыв, но моментами, проведёнными вместе, они дорожили до сих пор, пускай и не признавались в этом не то что вслух, а — самим себе.       Кавех был шокирован, встретив его снова здесь и сейчас. Он почувствовал, как на него обрушились цунами воспоминаний и прошлого. Испытывать такое крайне неприятно.       И вдруг его будто бьёт электрическим разрядом, потому что аль-Хайтам встречается с ним взглядом. Кавех тут же смотрит в сторону, особо не желая поддерживать зрительный контакт. Он надеется, что Хайтам или его не узнает, или узнает, но проигнорирует; но также ещё сильнее надеется, что Хайтам подойдёт и спросит о чём угодно, чтобы начать разговор, потому что, так или иначе, они были близкими друг другу людьми когда-то.       И его жалобные мольбы были услышаны чёртовым пантеоном богов.       Аль-Хайтам всё-таки подходит и, отодвинув стул назад, усаживается напротив. Он скрещивает руки на груди и язвительно отмечает:       — Опустошаешь запасы таверны за очередной гонорар?       — А как же иначе, — усмехается Кавех, но его выдают с потрохами поблёскивающие глаза. Он сглатывает и замолкает, берёт стакан со спиртным и сразу же ставит его обратно на деревянную поверхность.       После их бесчисленных конфронтаций с критикой точек зрения друг друга в научных журналах продолжить диалог… крайне тяжело.       Кавех откашливается, утирает тыльной стороной ладони глаза и интересуется:       — Ты-то что тут делаешь?       — Зашёл взять себе чего-нибудь.       — А, ясно. — Архитектор вздыхает и, поникший, опускает плечи. — Если хочешь, можешь присоединиться. — Он нервно усмехается.       — Это будет странно, не находишь?       — Что именно?       — Имею в виду, выпивать вместе. После всего, что случилось.       — Уж не думал, что тебя может что-то так волновать, Хайтам. — Кавех супится.       — На что ты намекаешь?       — Ни на что.       — Тяжело спорить с человеком, у которого ветер гуляет в голове, поэтому закончим разговор.       В конце концов, от проблем не спрячешься, так зачем скрывать их от того, кто когда-то считался близким ему человеком?       — Стой.       — Что?       — Я ведь… могу рассказать тебе кое-что? Мне некому, поэтому я был бы рад, если бы хотя бы ты меня выслушал.       Аль-Хайтам призадумывается.       — Можешь рассказать, — отвечает он сдержанно и почти равнодушно. Может показаться, что ему всё равно, но Кавех слишком хорошо знает его, чтобы понять, что это не так.       — Хорошо. — В горле застревает ком. — Только без критики! Спасибо.       Кавех благодарит его, на несколько секунд замолкает, а потом начинает говорить. Говорит обо всём, что его беспокоит и беспокоило когда-либо. Он даже рад, что изливает свою раненую душу именно Хайтаму, а не кому-то другому — от этого становится немножко легче. А аль-Хайтам слушает внимательно, вникает и не говорит ничего вслух.       Болтает без умолку и жалуется на множество вещей, теряя счёт времени и не замечая всё вокруг, а потом, наконец, затыкается, оказавшись на улице в темноте ночи. Его взгляд устремляется туда, где находится место, которое он когда-то называл своим домом.       — Удалось ли тебе воплотить в жизнь свои идеалы? — вдруг подаёт голос его молчаливый собеседник.

***

      Появление в доме аль-Хайтама Кавеха влечёт за собой куда большее, чем простое соседство. Хайтам старается с этим свыкнуться. А Кавех…       А Кавех так и не понял, почему ему помогают. Но всё было на поверхности: Хайтам попросту никогда не переставал его любить.