мне никогда не будет скучно с тобою

Зимнее солнце уходящего в закат дня освещало своими последними лучами пронизанный холодом Петербург. Облака приобретали причудливые розовые тона и были похожими на сахарную вату, какую продают в парках летом, казались такими невесомыми, такими удивительно нереалистичными, что так и хотелось дотянуться до небес и проверить, действительно ли эти облака существуют, или небо над головой — ложь? Снег звонко хрустел под ногами, а мороз пробирал насквозь, до самых костей. Фёдор сжался от холода и пихал руки ещё глубже в карманы. Кожу болезненно обжигало холодом, нос и щеки раскраснелись и парень их практически не чувствовал. Он зарылся лицом в шарф и пытался хоть как-то спасти своё незавидное положение. Его белая ушанка приятно согревала уши, а тёмные прямые волосы покрылись инеем из-за тёплого дыхания юноши. Тем временем гиперактивный блондин впереди парня шёл чуть ли не вприпрыжку и, самое главное, стащил с себя шапку и расстегнул куртку. От одного его вида Достоевскому становилось холодно и он съёжился ещё сильнее. — Дурачьё, надень шапку и застегнись, — скомандовал он недовольным голосом. Николай остановился и обернулся, с улыбкой глядя на раздражённого Фёдора, уткнувшегося замёрзшим носом в шарф. — А что мне за это бу-удет? — игриво протянул он. Разговаривая с Фёдором, Гоголь слегка наклонился, точно показывая их разницу в росте, хотя она была настолько незначительной, что брюнет мог спокойно дать щелбан белобрысому, украшая эту воспитательную меру своим безэмоциональным взглядом. И вот, тяжело вздохнув, он ответил: — Лучше бы ты спросил, что тебе не будет, если ты не выполнишь моё указание. — Фёдор даже как-то усмехнулся, слегка прищурив свои аметистовые глаза. Гоголь состроил несчастное лицо и обиженно взвыл. — Какой же ты жестокий, Дос-кун! — он закатил глаза и прислонил руку ко лбу, создавая вид раздосадованной барышни. — А ты безголовый, Коля. — Достоевский едва заметно улыбнулся. Всё же эти причуды блондина были ничуть не раздражающими, а наоборот, являлись его особенностью, его шармом. Он выхватил у Гоголя его шапку с помпончиком, притянул того за галстук поближе и пару мгновений смотрел в удивлённые этим жестом глаза блондина с неким наслаждением. Он был по-детски удивлён, точно на нос его опустилась невесомая хрупкая бабочка. В его глазах отражались лучи вечернего солнца и от этого они будто искрились, светились и горели жизнью. Достоевский, мельком оглядев улицу и оценив обстановку вокруг, чмокнул Николая в губы. Тот распахнул глаза ещё шире прежнего и замер на месте, не зная, как на эту тактильную щедрость отреагировать. А между тем, пользуясь случаем, брюнет погладил Колю по макушке и натянул на него шапку, застегнул его куртку и, сунув руки в карманы, пошёл вперёд как ни в чём не бывало. Выйдя из ступора, Гоголь раскраснелся ещё сильнее, чем ранее, и явно не из-за мороза. Он вприпрыжку помчался за Фёдором и крепко обнял его сзади. — Федя, а ты мне нравишься, — улыбаясь, сказал он. Гоголь излучал неугасаемую радость, которая была больше схожа с щенячьей. — Я знаю, Коль, — ответил он, ухмыльнувшись. Последние слова Гоголя как будто эхом раздавались в голове. Как же они приятны... В этот холодный вечер они точно вдруг резко согрели. Сердце точно готово выпрыгнуть наружу. Уши Достоевского горели от смущения, и как же хорошо, что ушанка скрывала это. А румянец на лице был незаметен из-за покрасневших от мороза щёк. Но Гоголю и без слов и действий было ясно, как трепечет душа от его признаний. — Федя, а давай встречаться, — продолжил Гоголь, прижавшись ещё ближе к объекту своего обожания. Его тепло приятно окутывало замёрзшую кожу и пронизывало всё тело. Приятная дрожь пробежала по телу, заставляя прикрыть глаза от этого необычного удовольствия. — Коль, мы уже почти месяц как встречаемся, — с улыбкой выдохнул парень. Ах... Как же это трепетно и волнительно... Такая неосторожная первая влюблённость. Из-за такой, казалось бы, мелочи сердце начинало колотиться в несколько раз быстрее, а воздух предательски заканчивался. Хоть Фёдор и не проявлял столько же чувств, сколько давал Гоголь, но он действительно наслаждался каждым мгновением, проведённым с ним. И вот сейчас, в этих объятиях, ему было так тепло и комфортно, сердце его точно горело от разыгравшихся чувств и стало так жарко, несмотря на стоящий на улице мороз, что он был бы счастлив, если бы они простояли так ещё дольше, хоть целую вечность, но этот белобрысый джокер ведь совсем распоясается от такой вольготности, так что хорошего по-немногу. — Ну всё, пойдём домой, я замёрз совсем. — Фёдор попытался освободиться из объятий, но хватка Гоголя была сильнее. Блондин прижался к его щеке и грел его. Фёдор уже был готов сдаться, но взял себя в руки. Его самоконтролю можно было позавидовать. — Сейчас ты заработаешь профилактический удар по рёбрам, — учтиво предупредил Фёдор и замахнулся локтём. Николай отскочил и звонко рассмеялся. Слышать его смех было так приятно, так по-родному для Достоевского, что уголки его губ чуть заметно приподнялись. Он развернулся и пошёл вперёд, точно зная, что Гоголь непременно последует за ним. Куда угодно, когда угодно... И так будет всегда. — Сто-ой, погоди! Меня забыл! — размахивая руками восклицал блондин и помчался вслед за своим возлюбленным.

***

— Я так замёрз, — захлопнув входную дверь, устало выдохнул Достоевский и стал неспешно снимать верхнюю одежду, — и вот всё из-за тебя. Порой он ворчал, как пенсионер. Он культурно ругался на то, что его раздражает и не устраивает в этом мире. Цена на проезд дорожает, люди наглеют, цены на бензин зашкаливают (и да, не важно, что личным транспортом Фёдор не пользуется), курс доллара на Нью-Йоркской фондовой бирже только растёт и растёт, или, что ещё хуже, Коля снова надел не свои тапки. В такие моменты Гоголь задумывался "а есть ли вообще то, что Феде нравится?". На Николая он ворчал двадцать четыре часа в сутки, как он говорил, "для профилактики". Учёба его так же не устраивала и надоедала, ведь этот человек успевал сделать всё намного быстрее, чем остальные и материал усваивал с первого раза. В то время как Гоголь валял дурака, делал из тетрадных листов самолётики, кораблики, журавликов, цветочки, которые дарил Достоевскому (дома у них была отдельная ваза для этих причудливых изделий, ведь выкинуть некрасиво будет. Коля, может, обиды и не покажет, но расстроится ещё как). Вторую половину пары он спал или проводил в телефоне. Так же он мог начать торговаться с близ сидящими, пытаясь продать им пакетик чая, убеждая, что он прямиком из Китая, а чайные листья были собраны самим Гоголем тем же утром. Если ему не верили, он вещал о жизни среднестатистического китайца, с которым он утром якобы пил чай и рассказывал о проблемах их подрастающего поколения. И ведь сделки проходили успешно. Ну как успешно... Подзатыльников ещё никто не отвешивал, уже хорошо. Этот человек умудрялся заговорить с любым незнакомцем, начав докладывать ему о последних новостях в политике или обсуждать недавнюю серию мультика из "Спокойной ночи, малыши", мог заболтать любого преподавателя и умело выигрывал в карты физрука. На улице Коля лобызался с каждой встречной кошкой, и на слова Фёдора о том, что она уличная и грязная, он говорил, что он (Коля) тоже уличный и тоже грязный и с этой кошкой на улице жить останется, и вообще, зараза к заразе не липнет. Достоевский лишь раздражённо вздыхал: в этом случае изменить что-то он не в силах. В магазинах Гоголь всегда набирал кучу сладостей, его карманы были забиты карамельками и жвачками. Жвачки "Love is" он коллекционировал, как тринадцатилетняя девочка и искренне радовался, прыгая от счастья, когда попадался новый для его коллекции вкладыш. И вот так и проходил почти каждый их день. Николай умел раскрасить серые будни яркими красками, и тусклый пасмурный Питер казался Достоевскому не таким уж и унылым. Так же и чашечка любимого крепкого сладкого чёрного чая согревала его вечерами, делая жизнь лучше... И теплее. Вот и ответ на вопрос: Феде нравится чёрный чай и Гоголь. — Давай я тебя согрею, — предложил блондин и потянулся к Феде. Он взял его холодные руки и сжал в своих. Он никогда не носил перчатки, но тем не менее его руки всегда были теплыми. Фёдор и правда стал отогреваться, даже холодный оттенок его аметистовых глаз точно стал на тон теплее. Он смотрел на Николая. Шрам на его лице был как будто неотъемлемой частью его необычной внешности. И всё в нём было причудливым... Даже его гетерохромные глаза. Один из них был зелёным, как поздняя весна, когда всё вокруг цветёт и пахнет, как шелест листвы и мимолётный майский день, а второй был светло-голубым, как безоблачное небо, как гладь воды и свобода. Его глаза были такими родными и спокойными, несмотря на неугасаемую активность их владельца. Гоголь искренне улыбался ему. Тепло его рук плавно растекалось по всему телу, нежно касаясь струн беспокойного от чувств сердца. Достоевский слабо улыбнулся и прикрыл глаза. Пользуясь таким удачным моментом, блондин прильнул к губам Фёдора и подхватил его на руки. Юноша широко распахнул глаза и смотрел на Колю сверху вниз, весьма удобно устроившись на его руках. Нижний игриво улыбался, глядя на Достоевского. Последний ухмыльнулся, убирая за ухо выбившуюся прядь его тёмных шелковистых волос. Он положил ладони на щёки белокурого, потёр их подушечками пальцев и вовлёк парня в поцелуй. Язык Гоголя по-хозяйски нагло проник в рот Фёдора и изучал его. Нежные губы брюнета были безумно манящими и горячими. Достоевский на мгновение отстранился. Сбившееся дыхание обжигало его, сердце колотилось как бешеное. Гоголь вновь поцеловал своего возлюбленного, ещё более страстно и желанно. Фёдор прикусил губу блондина и зарылся пальцами в его мягких светлых волосах. Сердцебиения слились в резонансе, заставляя дыхание сбиться, помутняя рассудок. Стало слишком жарко, воздуха становилось недостаточно, а внизу живота начинало приятно тянуть. От прикосновений становилось горячо и лёгкое головокружение затуманило реальность. — Я так люблю тебя, — страстно прошептал Гоголь на ухо юноше, обжигая его бледную кожу. Кончики ушей Фёдора горели от смущения, щёки покрылись румянцем. Хватка рук на бедре Фёдора усилилась и он слегка прикусил мочку его уха. С губ брюнета слетел тихий стон, по телу пронеслась волна возбуждения, отчего он вздрогнул. Достоевский тяжело дышал и едва мог здраво мыслить. — Коля... — тихо проговорил он, — поставь меня обратно. Гоголь от досады прикусил губу, но ослушаться его просьбы он не мог. Аккуратно опустив парня на пол, он разулся и как можно быстрее отправился на кухню. Тем временем Фёдор переводил дыхание, потирая переносицу, и продолжил неспешно раздеваться. Гоголь и правда с ума сведёт однажды... На кухне уже горел свет и закипал чайник. Коля хозяйничал, приготавливая стол к вечернему чаепитию, но... Федя оставил его возбуждённого в такой момент. И ответственность брать даже не думает. Каменный стояк упирался в ткань брюк, а из головы ни на секунду не выходил образ Фёдора. Гоголь был готов его взять прямо здесь и сейчас во всевозможных позах. В это время не менее разгоряченный Достоевский стоял в не особо просторной ванной комнатушке и пытался привести себя в порядок. Тонкая струя воды лилась из крана, характерно шумя. Умываясь, брюнет с трудом переводил дух. Тёмные пряди липли к лицу, раскрасневшиеся нос и щёки постепенно принимали бледный тон, как и всё тело. Фёдор глубоко вдохнул, провел влажной ладонью по лбу, убирая волосы назад, и отправился на кухню. Завидев парня, Коля подошёл к окну и стал создавать видимость того, что вглядывается в вечернюю тьму. Фёдор лишь кинул на парня вопрошающий взгляд, после чего стал наливать чай. Блондин, повернувшись, присел на подоконник и стал наблюдать за ним. Его тёмные локоны аккуратно стекали по плечам, оголяя белоснежную шею. Гоголь нервно сглотнул и перекинул взор на стену. Но смотреть на неё было не очень-то увлекательно, впрочем, как и на всё вокруг, кроме Феди. Беловолосый бесшумно подкрался к парню и обнял его со спины, заставляя того вздрогнуть от неожиданности. Гоголь обжигал своим сбившимся горячим дыханием оголённую шею и стал покрывать её влажной дорожкой поцелуев. Температура вновь стремительно поднялась и по телу пробежала вибрирующая волна возбуждения. Ладони Николая скользнули под чёрную рубашку парня и оглаживали худощавое тело, выводя незамысловатые узоры. Прикосновения были настолько горячими, что Фёдор дрожал, рвано дыша. Блондин прошёлся кончиком языка по всей длине шеи. Меж ягодиц Достоевского упирался стояк Коли, вызывающий у первого ещё больший прилив смущения. Одна рука Гоголя вынырнула из-под одежды и отправилась в путешествие по телу брюнета, оглаживая его снизу вверх. Ладонь остановилась на нежной шее, слегка сдавливая её. Николай прикусил кожу на месте оставленных ранее поцелуев, вызывая дрожь в теле Фёдора. Рвано дыша, брюнет выгнул спину, и ухватился руками за стол, чувствуя слабость в ногах. Блуждающая под тканью рубашки ладонь мимолётно задела бусину соска, отчего Достоевский приглушенно взвыл. Пальцы Гоголя мягко касались рёбер брюнета, точно пересчитывая их. Тот вновь изогнулся, жадно вдыхая воздух, которого предательски не хватало. Николай переместил хватку рук на бёдра парня и, сжимая их, слегка потёрся выпирающим бугорком брюк между ягодиц. Фёдор дрожал и ускоренно дышал, опустив голову вниз. Сжав мягкие ягодицы ещё сильнее, Гоголь без слов оповестил о том, что снять его возбуждение поможет только Фёдор. — Коля, сначала чай, — пытаясь скрыть дрожь в голосе, произнёс парень. На деле-то он уже давно желал отдаться возлюбленному, но не хотел так просто сдаваться в его цепкие лапы. Гоголь снова укусил шею Достоевского, отчего тот на выдохе, неожиданно для самого себя, простонал, выгибаясь в спине. Он повернулся к Николаю и, опираясь об стол, глядел в его глаза. Лица парней находились в опасной близости, лишая их возможности нормально дышать. Их разгорячённое дыхание обжигало друг друга. Ладонь Достоевского легла на щёку Николая, проводя большим пальцем по горячим губам парня. Дрожь в теле с каждым мгновением лишь возрастала, заставляя наконец начать действовать. Колено Фёдора упёрлось в пах блондина, заставляя дрожаще выдохнуть. Парень по-лисьи ухмыльнулся, увидев такую реакцию. Гоголь внезапно подхватил брюнета и усадил на стол, попутно целуя в губы и проникая в его рот, сплетая языки в бурном танце. Отстранившись, Николай жадно облизнул влажные губы и опустился ниже, к шее парня, небрежно расстёгивая пуговицы рубашки нижнего. Он впился губами в его белоснежную кожу, оставляя алый засос. Его безумно заводила мысль о том, что эти засосы мог увидеть кто-то другой. Николай буквально помечал Федю, показывая, что он его и только его. Достоевский закинул руки за спину блондина, сжимая ткань его рубашки, и откинул голову назад, громко выдыхая и дрожа. Новое прикосновение к бледной коже Фёдора заставило его вновь выгнуться в спине. Рука Гоголя блуждала по телу брюнета, пока он расставлял метки на острых ключицах возлюбленного. Отстранившись, он игриво взглянул на раскрасневшегося Фёдора, который, заметив взгляд Николая на себе, прикрыл смущённое лицо тыльной стороной ладони и отвернулся. Светловолосый прижал Достоевского к себе и страстно поцеловал, поглаживая его спину. Брюнет прикрыл глаза от удовольствия и стал наощупь расстёгивать рубашку парня. Гоголь отстранился и расстегнул ремень брюк Фёдора. Стянув их, он спустил с брюнета и нижнее бельё, обнажив все интересующие его участки тела. Опустившись, Николай провёл горячим языком вдоль по возбужденному члену Достоевского, с интересом наблюдая его реакцию. Тот дрожал всем телом, хватаясь руками за стол, на котором его разложили. Гоголь оставил невесомый поцелуй на внутренней стороне его бедра, после чего прикусил то же место. Фёдор тихо простонал, отчего белокурый завёлся ещё сильнее. Коля привстал и демонстративно облизал два пальца, провёл языком между ними и наклонился к темноволосому, вовлекая в страстный жаркий поцелуй. Тем же временем он приставил смоченные пальцы к кольцу мышц и аккуратно вошёл, отчего Фёдор приглушённо простонал в губы Гоголя. Постепенно ускоряя темп, он ещё более напористо целовал юношу. Его стояк болезненно упирался в ткань брюк, ремень которых он поспешно расстёгивал свободной рукой. Отстранившись, он приспустил мешающие элементы одежды и посмотрел на лежащего перед ним парня. Он был так горяч... Такой безумно красивый, запыхавшийся и дрожащий от перевозбуждения, до которого его довёл он. Его растрёпанные тёмные волосы и мягкие губы так и манили. Сглотнув, Коля приподнял ноги Фёдора и вошёл в него, вновь наклонившись за поцелуем. Брюнет прикоснулся ладонью к оголённому телу парня, отчего тот встрепенулся и тихо взвыл. Проводя длинными пальцами по рельефному торсу, он наслаждался тем, что тоже имеет возможность смутить возлюбленного. Внезапно Гоголь перехватил инициативу на себя и, разорвав поцелуй, подхватил ноги Феди под колени и резко и напористо вошёл. Достоевский громко и протяжно простонал, не ожидав такой наглости, и в следующее же мгновение от смущения прикрыл лицо руками. Гоголь ухмыльнулся и продолжил вдалбливаться в Фёдора в быстром темпе. Брюнет закинул ноги за спину парня, тем самым прижимая его ближе к себе, притянул его за шею и поцеловал, до боли прикусывая нижнюю губу блондина. Тот обиженно взвыл и отстранился, пока Достоевский наслаждался своей победой, ехидно улыбаясь. Вскоре возбуждение достигло крайней точки и приближающаяся разрядка ожидала обоих. Дыхание Фёдора сбилось и он без капли смущения наполнял комнату всхлипами своим слегка охрипшим голосом. Протяжно простонав, он кончил себе на живот и обессиленно распластался на столе, пока беловолосый беспорядочно вдалбливался в него. Спустя пару мгновений он тоже окончил внутрь и вышел из Достоевского, тяжело дыша. — Ты был неотразим, — проговорил Коля, улыбаясь лежащему перед ним Феде. Тот вяло наблюдал за действиями парня. — А ты засранец, — ответил тот, повернув голову набок. Ладно, он не мог не признать, как сильно ему нравилось всё, что делал с ним этот белобрысый чёрт. Но говорить это вслух он бы никогда не стал. — И вообще... С тебя чай.