Последняя встреча.

Бывшие. Кисловатым послевкусием мажет слово по языку, делая его тяжелым и опухшим, будто тот настолько увеличился в размерах, что стал похож на черепах, перевернувшуюся на свой панцирь, не в состоянии встать на ноги. Горечью в горле оно оседало, поджигая тотчас желание вместе с кашлем убрать это дурацкое послевкусие. Но ничто уже не поможет, реальность и иллюзорная тяжесть несовместимы, они не касаются друг друга, одно не исключает второе и наоборот. Колесо Сансары продолжало кружится паразитом, обманывая своего носителя. У кого не спроси, но история о школьной любви стара как мир: какими бы пестрыми цветами чувств не распускалась душа, раскрашивая витражи будней самыми нереальными красками, но все проходит: цветы вянут, оставляя за собой лишь иссохшиеся лепестки, что волочатся по полу, а после метелкой загоняются в пыльные углы, витражи разбиваются, оставляя лишь пустые оконные рамы, что так легко пропускают ветер, холодя все нутро, а сказка была вовсе не историей о большой любви принца и принцессы со счастливым концом, а хитро написанным кайданом. И оттого, почему-то становилось ещё печальнее, ведь подростковая любовь подобна наркотикам, разрушает, строит, сводит с ума. С возрастом найти в себе такую же страсть все сложнее, ведь чувства разбавляются, как соком водка, работа, быт, взрослые проблемы и драмы... Да, не зря же говорят, что раньше трава была зеленее. Саске помнит все о том, каким Наруто был раньше. Он пах пряным раменом, подсолнухами и теплом, ходил, что летал, причем не вдохновенно, нет, это был полет камикадзе, что собирался перед собственной смертью собрать себе побольше спутников для путешествия на тот свет. Светлые, пшеничные ресницы окружали озера блакитных глаз, в которых не было ни намека на романтические свирели, лишь вызов всему миру, чистейшая провокация. И все в нем было прекрасно, и все в нем было ненавистно. Подростковая любовь делает нас, наверное, глупыми и слепыми, сказал бы мужчина сейчас. Ведь он и не помнил, как выглядел Узумаки без той дымки из сахарной ваты, сквозь которую он смотрел все школьные годы. Сейчас бы Саске над собой посмеялся, уж действительно вдоволь похохотал, держась за живот. Ведь свой образ у него никак не вырисовывался, и он задавался вопросом, был ли этот подросток, ведомый гормонами на невиданно глупые поступки, действительно Учихой. Воспоминания как в калейдоскопе затрещали, меняя картинку с одной, на другую. Никаких ромашек на первом свидании или неловких поцелуев в щеку. Их роман был совершенно другим. Сбитые до крови костяшки, причем, исход был таковым как после драк друг с другом, так и после совместных драк против какой-то шпаны. Шипящие поцелуи в изодранные губы, грубые, наглые, срывающие все предохранители, выбивающие воздух из лёгких не хуже хорошего удара в солнечное сплетение. Им никогда не было тихо друг с другом, но во всем этом шуме и гаме, пожалуй, и был их уют. Казалось, что мир был слишком маленьким для их энергии. Сейчас перед ним сидел другой Наруто. Этого Наруто он не знал совсем. В его сапфировых глазах все еще виднелись осколки манящих витражей парня, что он помнил с учебных годов, того, кто мог один пойти против толпы, кто рисковал всем ради минутной славы, кто улыбался даже проигрышу, но туман взрослой жизни дымкой сигаретной скрыл почти все. Все тот же знакомый запах острого рамена — все, что Саске осталось. А он все продолжал выискивать призраков прошлого в непослушных блондинистых волосах, в рубцах, оставшихся после ожесточенных битв, в том, что рубашка Наруто сейчас не была идеально выглаженной, а манжеты слегка поменяли цвет с белого на серый. И это даже вызывало улыбку и надежду, что не все потярено. — Ты с каждым годом все лучше, — Саске берет в руку стакан воды, хватаясь за него осторожно, не позволяя себе слишком дерганных движений, стараясь скрыть свою нервозность и делает большой глоток. Ему кажется, что все в этом чертовом ресторане смотрят на них. А ещё кажется, что он боится продолжать смотреть на Наруто, ведь, ища старого Узумаки, он может отыскать кое-что более страшное: старого себя. — А ты стал намного лучше в комплиментах, подскажешь, какие курсы прошел? — Наруто улыбается, но нет, это не та искренняя улыбка, которую он дарил ему раньше. Эта улыбка шептала противно на ухо о том, что вежливость должна быть превыше всего. Раньше улыбки Наруто были уродливо настоящими, без страха показать нечищенные зубы со сколами, без опаски выглядеть глупо или нелепо, сейчас же казалось, что это оскал, выверенный до идеального хорошо. Саске тошно, он хочет выть о том, что не готов видеть подобного. Его низкое небо фантазий разбивается о стеклянный утес реальности. И зачем он все это затеял? Кажется, подростковая неосмотрительность решила напомнить о том, что никуда не делась, а лишь затаилась, как хищник, что выслеживал добычу, готовый вот-вот напасть. Саске тянет ворот дурацкой, будто прилипшей на его кожу, рубашки, пытаясь впустить хоть немного воздуха. Его костюм, который, будучи сшитым на заказ, должен идеально сидеть, вдруг стал таким маленьким и душащим, что хотелось поскорее его скинуть, дав себе свободу. Лучше жить в своих иллюзиях и хорошем прошлом, чем видеть, как родные руки становятся холодными, чужими, больше не тянутся к тебе, желая разглядеть все шрамы на предплечьях, вспоминая, где и как те были получены. Будто перед Учихой незнакомец, пытавшийся обмануть его память. Пауза затягивается. Наруто смотрит на мужчину, чуть склонив голову вбок и задумавшись, а может, наоборот улетая в своих мыслях куда-то подальше, ведь это место вдруг стало клеткой и для него. Он никогда не мог скрывать своих эмоций, всегда все мысли были написаны на лице, что сильно мешало, как в личной жизни, так и в работе. Сказать, что он ждал этого сообщения было бы ложью, но и сказать, что не ждал было бы далеко от правды. Это как участие в лотерее. Ты не думаешь, что выиграешь миллион долларов, но если бы вдруг пришло уведомление о победе, вряд ли бы был бы огорчён. Он смотрит на Саске, призывая его заговорить. Раньше все было проще: если Учиха молчал, то Наруто брал всю инициативу на себя, болтая без умолку, но, все ещё уколотый обидой, не желая помогать хоть немного, Наруто не говорил ни слова. Саске же на него совсем не смотрит, он смотрит на чертового официанта, который, вместо того, чтобы принести заказ, лишь болтает с коллегами, и за что ему вообще платят? Пусть не рассчитывает на чаевые. Но тишина прерывается, и в это самое мгновение кажется, что своих желаний нужно бояться, ведь слова, которые разрезают тупыми и ржавыми ножницами молчание хуже всего. — И для чего ты решил меня сюда позвать? Встреча выпускников не скоро, да и общих знакомых у нас с тобой не осталось. Если ты хочешь мне что-то сказать, то я весь во внимании. Ну или закажи мне хотя бы поесть, чтобы я не умер со скуки, — его голос резким хлыстом бьет по ушам. Уж лучше бы эта боль была физическая, ментальную не заглушить, она молнией проходится по всему телу, заставляя испытывать незримые судороги, и только чудо помогает мужчине не скривить лицо от этих слов. Он понимал, что прошло время, когда у него были определенные привилегии и возможность лишний раз хмыкнуть, вместо ответа, но неготовность лишаться их столь стремительно ранила. А ещё больше ранило то, что вместо мыслей в голове был белый шум и пустота. Саске не может говорить, кажется, еще не может дышать, а еще, возможно, не может слышать, потому что после голоса Наруто у него все схлопнулось так, что даже шум бокалов за соседними столиками исчез. Но теперь он смотрит на него, долго, будто боясь, что забудет на ближайшие годы, если сейчас не запомнит каждую морщинку, каждый волосок, выбившийся из прически. Смотрит так, как смотрят на любимых, уходя на войну, смотрит так, как смотрят перед тем, как развернуться и уйти навсегда, не оборачиваясь. Глазами печатает образ в своей голове, подмечая, что с годами загар на коже Наруто стал более заметным, что ему чертовски сильно идёт белая рубашка, что волосы, сколько бы с ними не пытались справиться, побеждали, продолжая все также торчать в разные стороны. Запоминает, не зная, имеет ли право настолько детально всё помнить. Но не говорит. Мужчина, наблюдая же эту картину, лишь все больше разочаровывается. Ему ни жарко, ни холодно, ему хочется покинуть чужое место и некогда знакомого, даже родного, человека. Решительность Саске в боях, учебе и колких фразах всегда привлекали, казались чуть ли не запретным плодом, который хотелось вкусить, а нерешительность в личных отношениях вошла с ним во взрослую жизнь и повисла петлей на шее. С возрастом Наруто потерял всякое желание быть спасательным кругом, вытаскивая очередного утопающего, а сейчас и вовсе готов был сам чужую голову опустить под воду. Наруто встает из-за стола и молча покидает душное место, не попрощавшись, набирая номер, который быстро поможет ему оправиться от встречи, которую он ждал лишь в глубине души, совсем немного позволив себе поверить в то, что что-то может настолько поменяться. Саске сидит, не двигаясь. Не смог. Идиот. Промолчал. И с п у г а л с я. Он репетировал сотни раз, стоя перед зеркалом, перед их школьными фотографиями, но в нужный момент так и не нашел подходящих слов и духа, чтобы все произнести, пронеся всю тяжесть яда, сжирающего изнутри с собой через года. А все ведь было так просто. "Прости, мне очень жаль" и "Я никогда не забывал, каково это: любить тебя"