Axes and buns

      — Говорят, что тут самая лучшая выпечка во всем Панеме.       Джоанна Мейсон не любит приветствия, ровно также, как и прощания. Для нее все это розовые сопли: говорить при встрече о том, как сильно скучал по человеку и что рад его видеть, а спустя время снова повторять то же самое, только уже уходя.       Когда дверь пекарни скрипит, оповещая о новом покупателе, Пит сначала даже не обращает особого внимания, лишь на автомате бормочет тихое:       — Добрый день, — не поднимая взгляда. А стоит услышать знакомый голос, как он на пару секунд шокировано замирает, думая, что ему показалось, до того момента, пока не поднимает взгляд, чтобы убедиться, что перед ним действительно Джоанна.       Она стоит, укутанная в черное пальто, явно не подходящее по размеру, и выглядит в нем еще меньше, чем обычно. Вокруг шеи обмотан серый шарф крупной вязки, скрывающий половину лица, но только не серые глаза, взгляд которых так и говорит: ты не ждал, но мне плевать. В темных растрепанных волосах, отросших до плеч, тают снежинки, которые она гневно стряхивает с себя на пол.       Джоанна не любит белый. Для нее это цвет Кориолана Сноу — цвет смерти. И пусть он уже почти три года мертв, ее нелюбовь это не отменяет. И уж тем более она не испытывает ее к зиме и снегу. Ее радует только то, что стоит в Двенадцатом снежинке коснуться земли, как она тут же смешивается с грязью. Эту грязь вместе с собой Победительница заносит в пекарню Мелларка на толстой подошве грубых ботинок и даже не пытается стряхнуть ее на коврик у порога, зная, что потом кому-то придется мыть за ней полы… Например, самому хозяину.       Ей важно поддерживать имидж язвы, проблемы и грубиянки даже в мелочах, чтобы отталкивать от себя любого, кто додумается сделать шаг навстречу. Это один из способов обезопасить окружающих, в котором уже давно нет нужды… Но это ее привычка. Привычка беречь всех вокруг от себя и быть одинокой. Ей спокойней, когда она знает, что в случае чего сможет сказать:       — Я не то, что вы все. У меня не осталось любимых, — и уйти.       В Панеме свобода, которой, Джоанна уверена, не чувствует ни один переживший революцию победитель. Они все живут в ожидании новых Игр, новой войны и новых пыток. Поэтому она постоянно начеку, не расслабляется, нигде не засиживается, кочует между некоторыми дистриктами и Капитолием. А теперь впервые за несколько лет добирается до Двенадцатого. И то только для того, говорит она себе, чтобы проверить: до сих пор ли страдают по своей Сойке Хеймитч с Питом.       — Любовничек, ты онемел? — Мейсон смеется, но не так, как раньше, не так как помнит Пит, не истерически или назло, а почти спокойно, так, как, наверное, смеялась до своих Игр.       — Рад тебя видеть, Джоанна, — он произносит это искренне и не находит больше слов, чтобы выразить свои эмоции, потому что девушка до которой невозможно дозвониться, а получить ответ на письмо и подавно, действительно стоит напротив. — Где ты остановилась? — все, на что хватает Мелларка, парня, который в свое время очаровывал Капитолий и сбрасывал на него шокирующие новости, наводя столько шуму, сколько не мог никто.       — Пока у Хеймитча, но так уж и быть, если ты говоришь, что готов приносить мне в постель свежую выпечку каждое утро, то переберусь к тебе, — наглость — ее второе счастье, а Пит не особо сопротивляется, пусть и никогда подобного никому не предлагал.       Ей идея жить у Эбернети совсем не нравится. У него на завтрак только алкогольное пойло (она-то не знает, что Мелларк каждый день снабжает хлебом и булочками бывшего ментора), от которого, возможно, прошлая Джоанна бы не отказалась. Но нынешняя чиста, как стеклышко от всех веществ, способных искажать разум. Обходит их стороной, боится снова попасть в эту заманчивую клетку, где нет воспоминаний, боли и кошмаров. Там только пустота и спокойствие, отказ от которого она пару лет назад пережила жуткой ломкой.       Иногда она говорит себе, что ей не для кого жить, да и незачем, что можно пуститься во все тяжкие и не переживать. А потом вспоминает, что именно этого когда-то хотел от нее Сноу. Это отрезвляет, заставляет двигаться дальше. И она живет, бесцельно путешествует, иногда мозолит глаза старым знакомым, надеется, что где-нибудь осядет, но отчего-то нигде не чувствует себя как дома.       Но дом у нее есть, и те, кто позаботятся, тоже. Однако вера в то, что все может снова рухнуть в тартарары не оставляет. Ей легче сделать вид, будто она псих-одиночка, чем признаться окружающим, что она нуждается в заботе. И еще сложнее признаться в том, что ей также необходимо выплеснуть на кого-то сохранившееся глубоко в ней желание заботиться.       Холодный рассвет пронзает серыми пальцами щели ставней, когда Пит, намереваясь позвать Джоанну к завтраку, стучит в дверь теперь уже ее комнаты. Тишина, царившая по ту сторону, заставляет его ее приоткрыть. Комната словно поле битвы — постель вздыблена, простыни скомканы и перекручены, будто Джоанна всю ночь отбивалась от невидимого врага. Из под подушки выглядывает извилистая рукоять ножа — молчаливое свидетельство ее страха.       Неловкость сковывает Пита. Он чувствует себя нарушителем, вторгнувшимся в чужое личное пространство. Закрыв дверь, он улавливает ритмичный глухой стук, доносящийся откуда-то снаружи. Звук тянет за собой, словно невидимая нить, ведущая к источнику. Он выходит на задний двор и видит Джоанну.       Мороз кусает воздух, а она, одетая лишь в тонкую бесформенную майку и штаны, с яростной энергией раскалывает бревна. С каждым ударом топора дерево взрывается градом острых щепок, разлетающихся во все стороны. Ее кожа пылает красным, особенно на скулах, словно отсветы адского пламени на ее лице. И непонятно, что это — следствие холода или же жар, рожденный силой ее разрушения, которое течет по венам. В этом зрелище что-то пугающее и одновременно завораживающее, от чего Пит не может отвести взгляда.       Он знает — она лишь делает вид, что не замечает его присутствия.       Джоанна Мейсон видит все.       Всегда.       Как маленький зоркий хищник.       Именно поэтому, когда Мелларк исчезает за дверью дома, Седьмая на мгновение испытывает легкое удивление. Удивление от того, что он оставляет ее одну, без комментариев. Но это удивление длится недолго. Он возвращается с теплой курткой в руках и дымящейся булочкой, заботливо завернутой в льняную салфетку.       — Не мешай мне вносить свою лепту в твое процветающее пекарьство, — отмахивается Джоанна, не оборачиваясь, когда Пит подходит ближе.       В ее голове мелькает мысль, что его желание оказаться в радиусе действия топора сильнее инстинкта самосохранения. Джоанне приходится резко остановиться, чтобы не раскроить его черепушку. В этот же миг на ее плечи ложится теплая куртка, а в освободившуюся руку он вкладывает горячую круглую булочку. Прежде чем сильная мужская ладонь подталкивает ее к крыльцу, топор исчезает из захвата ее другой руки.       — Заболеешь, — роняет Пит. Простое, спокойное замечание, но в его тоне сквозит скрытое осуждение, немой упрек, мол: неужели я сам не справлюсь с колкой дров?       Джоанна же не идет в дом. Она усаживается на ледяную ступеньку крыльца и хмуро откусывает кусок булочки, плотнее кутаясь в куртку Мелларка. От нее пахнет… шарлоткой? Эта мысль почти заставляет ее усмехнуться.       А вот на следующий день ей совсем не до смеха. Сухой раздирающий кашель не дает ей покоя. Джоанна корчится в постели, проклиная Двенадцатый дистрикт и его климат. Пит хмурится, наливая ей десятую кружку непонятного отвара из всех тех трав, что оказались под рукой (и впервые не вспоминает Китнисс). Мейсон заставляет пить эту гадость и самого Пита, под предлогом, что он может заразиться. Двенадцатый не спорит, хоть и считает это невозможным.       У него наконец-то есть возможность позаботиться о ком-то трезвом, пусть и не меньше сопротивляющемся. У Джоанны же, наконец, что-то внутри немного успокаивается. Она думает, что Пит Мелларк достаточно сильный для того, чтобы она могла задержаться тут подольше и не бояться… того, что сгрызет ее изнутри.       Они ведь столько всего пережили. Вместе. И это молчаливое «вместе» висит в воздухе, невысказанное, но ощутимое, как тепло куртки с запахом шарлотки.